— Вот все, как и сказал, все, как было, — с готовностью подтвердила Айзада.
— А ноги зачем? — не выдержала, прыснула Джумагуль.
— А это чтоб от жены к другой не убежать с досады, — без тени смущения отвечал Калий.
— Хотел еще и глаза себе завязать, чтоб и не видеть меня, да спохватился поздно: руки связаны. А Нурзады дома нет, — добавила Айзада, — как утром ушла, до сих пор нет, и где ходит, одному богу ведомо.
Туребай попросил:
— Вернется, пусть ко мне зайдет ненадолго. Есть разговор.
— Это с каких же таких пор аксакалу с девушками заводить разговоры дозволено? Слава аллаху, не сирота — отец для разговору имеется, — вступился за честь своей дочери Калий, но Айзада решила по-своему:
— Не беспокойтесь: как появится, сама приведу.
Нурзада не пришла к аксакалу. До самых сумерек не возвращалась она и домой. Со сбившейся на темя косынкой бегала Айзада по соседям, спрашивала, не видел ли кто ее дочь. Никто не видал. Калий, словно лев, загнанный в клетку, мерил комнату широкими шагами. При каждом появлении жены он бросал на нее вопросительный взгляд и, услышав: «Нигде нет. Будто сквозь землю...», — откликался одной и той же ядовитой фразой: «Яблоко от яблони...»
Уже трижды посылал Александр мальчишку-нарочного проведать, не вернулась ли Нурзада, и трижды мальчишка возвращался ни с чем — не вернулась. Весь в холодной испарине, с побледневшим лицом Александр обегал аул, побывал за околицей, исходил на несколько верст вверх и вниз по течению берег канала. Нурзады нигде не было.
Нашел он ее уже затемно. Она сидела на ящике в углу разрушенной мастерской, поникшая, съежившаяся, и подбородок ее страдальчески вздрагивал.
— Девочка, ты моя, хорошая моя, с ног сбился, — искал тебя: Чего ж от меня-то прячешься? — присел перед ней на корточки Александр, взял ее за руку.
— Они все... про меня... такое... — по-детски обиженно скривила рот Нурзада, и крупная слеза покатилась у нее по щеке. — Что мне делать?..
— А что про тебя? Зла ты им никакого не сделала, коней не крала: А будут кумушки по-за углами небылицы плести, так ты плюнь! Плюнь, и все!
Нурзада разрыдалась.
— Если б ты понимал... Хоть в воду бросайся, хоть...
— Ну, знаешь, ты эти глупости брось! — поднялся, строго, даже резко, оборвал Нурзаду Александр. — Я к тебе... Говорил ведь: люблю я тебя! Если и ты, тогда... Любишь?
— Ой, нельзя мне такие слова! Это только бесстыжие такие слова говорят!
— Ну, как мне с тобой? А про то, что жениться на тебе, как о счастье, мечтаю, про это можно сказать?
— Нет, нельзя, — сквозь горючие слезы слабо улыбнулась Нурзада.
— Ладно, сватов пришлю, калым, как положено... Так?
— Так можно. Только отец все равно за тебя не отдаст — бог у тебя другой...
— Ну, за богом дело не станет: перекрещусь в мусульманскую веру — и вся недолга.
— Тебе бы только шутить, а я... Эх, кто бы мне добрый совет дал... — вздохнула девушка.
— К Джумагуль иди. Знаешь ее? Только сегодня приехала, у аксакала жить будет. Она тебя спрашивала, потолковать о чем-то хотела. Пойдешь?
Не сразу согласилась Нурзада идти к Джумагуль — и не помнит та ее вовсе, и с чего это вдруг перед чужим человеком душу свою раскрывать будет? Но Александр убедил.
Ни тогда, ни потом не узнал Александр, о чем говорили на следующий день Джумагуль и Нурзада. Видел только, что после этой беседы вышла девушка из туребаевой кибитки с успокоенным, просветлевшим лицом. Он не решился на людях к ней подойти — таков уж обычай, но позже, оказавшись один на один с Джумагуль, спросил осторожно:
— С девушкой этой, дочерью Калия, надумали что?
— Надумали. Уедет отсюда.
У Александра вытянулось лицо, немой вопрос застыл в глазах.
— Учиться поедет.
— А я? — с беспокойством спросил Мэтэсэ-джигит.
— Будете ждать!.. Или за ней поедете — как порешите.
— Да-а. Насоветовали, — задумался Александр.
Заходила Нурзада и к Ембергенову, который расспрашивал ее о событиях на канале. Но что могла прибавить она к словам Александра — одними глазами смотрели.
Вечером в кибитке Туребая собралось много народу. Пили чай, вспоминали былое, расспрашивали гостей из Чимбая, правда ли, что был такой случай, когда сам Ленин посылал рыбакам Арала мактуб, в котором просил их выловить побольше рыбы для голодных рабочих и дехкан, и как понять такую молву, будто скоро в каждой юрте и кибитке будет сиять свое солнце, и верно ли, что приближается век, когда каждый, чего душа пожелает, то и получит?
К Джумагуль подошла Бибиайым, шепнула:
— Улман тебя спрашивает. Выйдешь?
— Улман?
— Жена Ходжанияза, не помнишь?