Отеген проводил его злобным взглядом: ведь последнее слово осталось за Давлетбаем, осадившим его при девушке. Задать бы ему жару, поставить на место!.. Да поздно — он уже далеко!
И Отеген только скрипнул зубами в бессильной ярости.
Оглядев пренебрежительно своих спутников, Жалмен махнул рукой:
— Эх! Тоже мне, джигиты...
В это время он увидел Серкебая, возвращавшегося домой, и поспешил ему навстречу.
Когда Серкебай приехал в аул Курама, то зиму провел в юрте, а весной начал строить дом из трех комнат. Завершив строительство, юрту он продал.
Соседям Серкебай объяснил, что в хозяйстве, где на счету каждая копейка, юрта — излишняя роскошь. Но он не был скупым. Дома у него не переводились гости: чаще он приглашал к себе стариков, но иногда и молодежь. Деньги, вырученные за юрту, и понадобились ему, видно, для того, чтобы достойно принимать гостей. Скоро он прослыл в ауле радушным, хлебосольным хозяином и человеком добрым, скромным, неглупым.
Старики за чаем частенько заговаривали о прошлой жизни, тяжкой, горькой, полной страданий, лишений, беспросветной нужды.
Серкебай тоже не оставался в долгу:
— Вот и у меня отец всю жизнь не вылезал из бедности. Не то что коня, даже хвоста конского не имел. Когда я родился, он на радостях взял в долг у хозяина самого захудалого серке — козла, зарезал его, угостил родню и соседей, а мне дал имя — Серкебай. Поняли теперь, почему меня так зовут?
Он любил при всяком удобном случае повторять эту историю.
В общем, Серкебай прижился в ауле, сделался своим, к нему обращались за советом и поддержкой, а он делил со всеми и беду, и радость.
Весь аул тяжело переживал гибель Айтжана, и Серкебай скорбел вместе с аулом. Но мертвого — не воскресишь, и ему оставалось только, с присущей ему хлопотливостью, заняться похоронами Айтжана.
Когда у него поселился Жиемурат, Серкебай довольно подумал: «Недаром, видать, молвится — ежели бог глянет на тебя хоть одним глазом, то на ладони твои опустится птица счастья». Он полагал, что ему здорово повезло. К нему в дом зачастили самые достойные люди, аульные активисты — белсенди. И независимо от того, был ли Жиемурат у себя или в отлучке, Серкебай радушно встречал знатных гостей, а те вели с ним серьезные, задушевные беседы.
Все шло как нельзя лучше.
Вот и теперь, повстречавшись с Жалменом, он пригласил его в дом, и батрачком охотно принял его приглашение, хотя только что чаевничал у Айхан. Естественно, от чая, которым хотел угостить его хозяин, он отказался, и Серкебай провел Жалмена во внутреннюю комнату. Они были одни: жена Серкебая поутру ушла за дровами и еще не вернулась.
Хозяин сам снял с сундука и постелил кошму, усадил на нее гостя и хотел было разжечь очаг, но Жалмен потянул его за полу халата:
— Сядь, не затрудняйся. Я к тебе не за угощеньем — за делом. Потолковать надо.
— Ладно, потолковать, так потолковать, — пробормотал Серкебай, устраиваясь на кошме, напротив Жалмена.
— Жиемурат ведь тебе — боле, так?
— Ну, так.
— А знаешь, зачем он сюда пожаловал?
Глаза батрачкома сузились, он в ожидании ответа подался вперед всем телом, и Серкебай несколько растерянно произнес:
— Он мне говорил.
— Значит, знаешь? Так надобно ему... помочь, — Жалмен сделал многозначительный нажим на последнем слове.
Серкебай, однако, не понял, куда он клонит, и нахмурился:
— Помочь — это можно. Сам вижу, тяжеленько ему приходится. Конечно, все бы у него пошло на лад, ежели б...
— Ну, ну. Договаривай.
— Ежели б не затаились в ауле мерзавцы, которые на все способны.
— Мерзавцы? — Жалмен усмехнулся. — Это ты о ком?
— О тех, кто убил Айтжана. В ауле их боятся. Да и Жиемурат ходит — озирается с опаской.
Жалмен тяжело взглянул на хозяина и опустил голову. Наступило долгое молчание.
Потом Жалмен поднялся, заглянул в окно, все так же не говоря ни слова, вышел из дома, тут же вернулся и плотно притворил за собой дверь.
Серкебай, поглаживая бородку, с недоумением и испугом следил за его действиями.
Жалмен сел на свое место, наклонился к Серкебаю и, притянув его к себе за плечи, сказал шипящим шепотом:
— Надо стреножить Жиемурата! Чтоб он больше и шагу не сделал!
Серкебай отпрянул назад:
— Что? Что ты сказал?
— То, что ты слышал. Пора и с ним кончать.
Лицо у Серкебая побагровело, редкая рыжая бороденка встопорщилась, он бессмысленно смотрел на Жалмена:
— Так это вы... Айтжана?
Жалмен расхохотался:
— Ай, что-то ты больно нервный стал! Возьми себя в руки. Успокойся, Айтимбет-бай!
Тон был дружеский, но слова эти, словно острое, ядовитое жало, впились в сердце Серкебая. Глаза его округлились от страха, нижняя губа отвисла, он хотел что-то сказать, но только хрип вырвался из его груди.