— Пай, пай, несчастная! Ишь, плетется, словно кляча! За смертью идешь, что ли, каждый свой шаг считаешь?! А ну, побыстрей, побыстрей! Вспомни-ка свою молодость!
Жиемурат и Дарменбай рассмеялись и решили остаться, не желая обижать радушного хозяина.
Старуха действительно принесла ему обед. Довольно потирая руки, Омирбек сказал с добрым смешком:
— Повезло вам, джигиты! Видно, тещи вас любят. Пожаловали как раз к обеду!.. Ну-ка, старая, полей им на руки.
Старуха, исполнив мужнино повеление, уселась в сторонке.
Когда все уже опустили руки в миску с пловом, Омирбек, глянув на дорогу, встрепенулся, и лицо его вновь озарилось радостной, добродушной улыбкой:
— Видно, и правда аллах дарует благополучие моему хирману! Еще гостя посылает! Кажется, ходжа. Ишь, как торонится — летит, будто лист, сорванный ветром!
К хирману, действительно, приближался быстрой походкой ходжа — бродячий нищий, в большой лохматой шапке из белой овечьей шерсти.
Появление нищих в аулах было делом обычным, порой за день в аул заглядывало чуть не с десяток попрошаек, и никого это не удивляло. Старый Омирбек от души жалел обездоленных бродяг, безобидных и беззащитных, и принимал их благословение как благословение посланцев самого аллаха.
Нищий, подошедший к хирману, принадлежал, видно, к секте настоящих ходжа: он носил особый знак — «черную тыкву».
Опустив на землю свой хурджун, он горько вздохнул:
— О аллах!
И прежде чем поздороваться с сидевшими за трапезой, шагнул к хозяйке — помыть руки.
Жиемурат пододвинулся, уступая ходже место рядом с собой, перед миской с еще не остывшим пловом. А когда тот потянулся к плову, то обратил внимание на его руки: труженические, в закостеневших мозолях, но слабые, высохшие, и сочувственно подумал: «Бедняга, видно, всю жизнь работал, а не смог себя прокормить, вот и пришлось заняться нищенством».
Он поинтересовался у ходжи, есть ли у того жена, дети. Ходжа снова вздохнул:
— Были... А нынче там, откуда никто не возвращается.
Наступило молчание. Никто больше ни о чем не расспрашивал ходжу — чтобы не бередить его ран.
На лице ходжи лежал неуловимый след неизбывной печали, загорелое, обветренное, оно все же было словно подернуто легким пеплом. Держался он как-то стесненно, и, кажется, больше всего смущало его присутствие Омирбека: ходжа время от времени косился на него с непонятным испугом.
После обеда Омирбек взял кепшик и наполнил зерном из горки провеянного проса, обходя ее кругом. Потом он рассыпал зерно по краям хирмана.
На вопрос Жиемурата, зачем он это делает, старик ответил:
— Таков старый обычай — аккула. Чтоб, значит, урожай был добрый и чистый.
Снова подойдя с кешпиком к горке проса, Омирбек принялся споро распределять зерно: из каждых десяти кепшиков девять ссыпал в одно место, десятый — в другое. Стоя возле ходжи, опиравшегося на свой посох, Жиемурат удивленно наблюдал за действиями старика. Тот, заметив его недоумение, пояснил:
— Это тоже обычай. Усир.
Не обращая внимания на холодный ветерок, задувавший в спину, лишь подняв воротник хлопчатобумажного чекменя, старик продолжал заниматься своим делом, кепшик так и мелькал в его руках, и лишь по учащенному дыханию и по тому, что он то и дело вытирал рукавом пот со лба, можно было догадаться, как ему нелегко.
«Старается старик... А ради чего? — подумал Жиемурат. — Ведь усир — это десятая доля зерна, выделяемая крестьянами духовенству. Зачем же Омирбек-то это делает?»
Он только собрался спросить об этом, как его опередил ходжа:
— Усир — дело благое, угодное богу. Это старый обычай нашего народа.
Жиемурат в душе не одобрял этот обычай: что с того, что старый, — тем более дальше жить ему незачем. Но он не раз уже убеждался, что разговаривать на эту тему с крестьянами пока бесполезно, и решил промолчать — до поры, до времени.
Попрощавшись с гостеприимным хозяином, Жиемурат и Дарменбай покинули хирман.
На другой день к Жиемурату пришли «ученики» — Дарменбай и Айхан.
Урок проходил как всегда, но уже вскоре Дарменбай предложил:
— Жиеке, может, отдохнем малость?
Жиемурат обычно и сам чувствовал, когда учеников, особенно Дарменбая, начинала брать усталость. Прошло, однако, не так уж много времени, чтобы они могли утомиться.
Он с недоумением посмотрел на Дарменбая, пожал плечами, но все же разрешил ему отдохнуть до полудня и сам вышел вместе с ним, сказав, что заглянет к плотнику Нуржану.
На самом-то деле Дарменбай не так уж устал, — просто ему хотелось дать Жиемурату возможность немного отдышаться: ведь он отдавал своим ученикам столько сил и времени!.. Недаром молвится: если сам устаешь — догадайся, когда товарищу твоему невмоготу. Как знать, может, Жиеке валится с ног от усталости, да разве он когда признается в этом? Смекай сам!.. Лишь услышав от Жиемурата, что тот, вместо того, чтобы полежать, подремать, собрался к плотнику — опять по делам! — Дарменбай пожалел о прерванном уроке. Уж лучше бы они позанимались лишний часок. Но неудобно же было сказать: