Он попросил мальчика позвать отца.
Бектурсын вышел из землянки и, пряча глаза, приблизился.
Жиемурат приветливо поздоровался с ним и спросил, чем он сейчас занимался.
Старик виновато вздохнул, потрогал дрожащими пальцами седую бороду и, не поднимая глаз от земли, чуть не шепотом пробормотал:
— Да мы это... одеяло-то у нас уже старое...
Все еще притворяясь, будто он в полном неведении, Жиемурат задал новый вопрос:
— А женге тоже там?
Боясь, что Жиемурат сам зайдет в землянку, Бектурсын поспешно крикнул:
— Эй, жена! Поди-ка к нам!
Из землянки нерешительно вышла пожилая женщина.
— Женге, — обратился к ней Жиемурат, — что вы там делаете?
Женщина вопросительно взглянула на мужа и ничего не ответила.
Жиемурату очень не хотелось заглядывать в землянку — мало радости застать старых, уважаемых людей на месте преступления. Но поскольку не удалось вызвать их на откровенный разговор, то не оставалось ничего другого, как увидеть все собственными глазами. Пройти мимо факта хищения хлопка он не мог — это значило бы потакать расхитителям.
С явной неохотой шагнул он в землянку, за ним последовал Бектурсын.
Когда глаза его привыкли к темноте, Жиемурат внимательно огляделся, и легкая горькая усмешка тронула его губы. Меньше всего землянка была похожа на хлев для скота. В дальнем углу козак — кустарный ткацкий станок. Возле постелена циновка. Чуть поодаль шарык, и на веретене толстый слой хлопковой нити. На астакте, низком столике, груда фитилей из волокон хлопка. Жиемурат подошел к мешку, находившемуся у двери, — тот был плотно набит чистым, без единой соринки, хлопком.
Пока Жиемурат осматривал землянку, ни он, ни Бектурсын не произнесли ни слова.
Лишь придя вместе с хозяином в юрту, Жиемурат, опустив на пол прихваченные из землянки шарык и шыгыршык, с укоризной проговорил:
— И не стыдно вам, ага?
Лицо хозяина выражало муку и раскаяние, упершись недвижным взглядом в пол, он виновато промямлил:
— Ох, братец, шайтан попутал!..
— Всех же предупреждали еще до начала уборки: за утайку хлопка будем строго наказывать! И я вот вам говорил. И честные хозяева нас послушались. Вон Садык-ага — он сжег и шарык, и шыгыршык, и весь хлопок, полностью, сдает государству. А вы... думаете, вы меня подвели? Сами себя подвели! Теперь придется составлять акт, — Жиемурат достал из своей сумки блокнот. — А потом вами займется ГПУ — ведь вы же совершили государственное преступление!
Присев на корточки, он принялся подробно описывать все, что увидел в землянке.
Справился у Бектурсына об имени его отца, о происхождении.
Потом вслух зачитал акт хозяевам — Бектурсын только вздыхал да согласно кивал головой: все, что записал Жиемурат, было правдой.
Когда Жиемурат протянул бумагу и карандаш старику, чтобы тот поставил под актом свою подпись, Бектурсын сказал, что он неграмотен. Пришлось помочь ему нацарапать на бумаге свое имя.
Жиемурат собрался уже уходить — и только тут до старика словно дошло, какие беды ему грозят.
— Братец, дорогой! — взмолился он со слезами на глазах. — Неужто ты этот акт в ГПУ передашь? Сжалься хоть над сынком моим единственным — не лишай его отца!
— Сына вашего мне жаль — вам бы его вовремя пожалеть! А я не вправе ради него жертвовать интересами государства. Вы заслужили наказание и будете наказаны, — пусть это другим послужит уроком! Иначе мы никогда не положим конец этому безобразию — утечке хлопка на сторону. Нынче вы скрыли несколько мешков, завтра еще кто-нибудь повезет хлопок не на приемный пункт, а домой. Сколько припрятали-то?
— Да ты сам видел.
— А может, еще и закопали в землю мешок-другой?
— Клянусь, нет!
— Почему бы и не закопать, коли в доме имеется и шыгыршык, и шарык.
И, не дав больше хозяину сказать ни слова, Жиемурат, прихватив шыгыршык, вышел из дома.
После его ухода Бектурсын и его жена накинулись друг на друга с взаимными обвинениями.
У старика от ярости на висках вспухли жилы, не зная, на ком сорвать злость, он подступил к сыну и закатил ему две крепких оплеухи:
— Все из-за тебя, окаянный! Одно горе ты приносишь в дом! Это ради тебя мы той устроили, весь наш достаток на него ушел, а чем все обернулось? Чужой кровью, моими муками! Истерзали допросами, после каждого душа готова разлучиться с телом! А что ты нынче натворил, негодный? Как мы радовались, когда ты начал говорить, — чтоб у тебя язык навсегда присох к нёбу! Это ты наболтал про нас Жиемурату, навлек беду на наши головы, ах ты, шайтан, ах, незаконнорожденный!
Жена Бектурсына, хоть сердце у нее и разрывалось от жалости к ребенку, молча слушала эту брань, но последние слова задели ее, она возмущенно проговорила: