— Да что ты на него набросился? Ведь он еще несмышленыш. Не знаешь, что ли, поговорку: в доме, где есть дети, ничего не утаишь. Сам же водил мальчонку в землянку, сам заставлял его подсоблять нам.
— Да разве мог я подумать, что он первому встречному укажет, где у нас хлопок! — Бектурсын занес было руку для нового удара, но жена встала между ним и сыном.
— Ну, побьешь его, легче нам станет, что ли? Сам во всем виноват. И меня приневолил возиться с этим проклятым хлопком! Да у меня, как вхожу в землянку, душа в пятки уходит!
Бектурсын, слушая ее, лишь вздыхал да охал, глаза у него были полны тоски и отчаяния.
Жена смягчилась, сказала сочувственно:
— Да ты не сиди сложа руки-то, ступай к Серкебаю, расскажи ему все как было, Жиемурат ведь ест его хлеб-соль, может, послушается Серкебая, смилуется над нами... Ох, хоть бы шыгыршык вернул!
Бектурсын безнадежно мотнул головой:
— Жди — смилуется! Это джигит твердый, как кремень. Может, к батрачкому пойти?
— Нашел заступника! Да они с этим богоотступником из одной глины слеплены! Забыл, что ли, как батрачком после тоя всю душу тебе вымотал, все мозги выел!
— Как же быть-то, а?..
Бектурсын совсем приуныл. Скрестив на груди руки, он низко опустил голову, старый малахай свалился с нее на пол, а у него не было даже сил поднять его и снова надеть. Он и так, и этак прикидывал, ища выход из создавшегося положения и не находил. Просторный мир сделался тесным, как тюрьма. Верно говорится, беда одна не приходит. Не высвободился еще из одного капкана, а уже угодил в другой. И за что только разгневался на него аллах?
— Постой-ка! — словно вспомнив о чем-то, воскликнула жена. — Ведь батрачком, вроде, с нашим суфи якшается? Ты не заметил? Э, была не была, пойди-ка ты к суфи, поклонись ему в ножки, пусть он поговорит с батрачкомом, может, Жалмен урезонит этого твердокаменного.
Бектурсын медленно поднял голову, в глазах его блеснула надежда.
Взяв с пола и нахлобучив свой малахай, он отправился к суфи.
Когда суфи рассказал Жалмену, как к нему приходил Бектурсын и молил заступиться за него, тот торжествующе расхохотался:
— Ха-ха, давно я ждал подобного случая! — и, в миг посерьезнев, резко сказал: — Жиемурат сам себе роет яму! Ишь ты, как он тихо-мирно жил тут до сих пор — будто девица на выданье. Для всех был хорош! Поглядим, как он теперь покрутится. Ведь в ауле почти во всех домах сохранились и шарык, и шыгыршык. Я знаю каждого, у кого они имеются, да не трогал никого — чтобы не восстановить против себя. А Жиемурат сам подбросил на костер соломы, нам только спичкой чиркнуть — и он сгорит в этом пламени.
— Ну, говори, что нужно делать?
— А вот что. Мне лучше остаться в стороне — будто я ни чего не знаю, не ведаю. А ты потолкуй с народом, расскажи, из-за чего пострадал Бектурсын-кылкалы. И с ним самим поговори, пусть он соберет соседей, поведает им о своей беде и о жестокости Жиемурата. Уверен, не найдется никого, кто не дрожал бы над своим шыгыршыком и не вознегодовал бы на Жиемурата. Вот и поведи всех к нему!
— Ты тоже там будешь?
— Нет. Мне это ни к чему. А Бектурсына, в крайнем случае, я выручу. Вызволю из беды.
Суфи хотел спросить, почему Жалмен боится сам возглавить недовольных крестьян, но, пораскинув умом, решил, что тот прав, — нельзя ему раскрываться раньше времени.
Разговор их продолжался недолго. Ведь недаром молвится: пеки лепешки, пока горяч тандыр. Нужно было поторапливаться, не говорить, а действовать.
Суфи застал Бектурсына-кылкалы в самом мрачном настроении. Жена его тоже сидела пригорюнясь и молчала. А сынишка, опершись локтями о сундук, заливался горькими слезами, и каждый раз, как он громко всхлипывал, отец в ярости восклицал:
«Олим!.. Чтоб тебе помереть!»
Хозяйке, видно, тоже досталось от старика — все лицо было в синяках, зеленых, как ее платье.
При виде этой картины суфи чуть заметно усмехнулся и, поздоровавшись с хозяевами, заговорил ободряющим тоном:
— Что нос-то повесил? Один ты, что ли, хлопок утаил? Да в каждом доме можно найти шыгыршык. Этак Жиемурату на весь аул придется составлять акты, да всех и отправить в ГПУ. Ты вот что. Стенаньями-то горю не поможешь. Собирайся и иди к Жиемурату. Пусть он знает — все в ауле скрывают хлопок! Будет шыгыршыки у всех крестьян отбирать, так поднимет против себя весь аул!
От этих уверенных слов Бектурсын воспрял духом; распрямив спину, он с надеждой посмотрел на суфи. И жена его осмелела — оглядевшись, пожаловалась гостю:
— Ох, кайнага, вы только полюбуйтесь: совсем взбеленился — такой разгром тут учинил! Ну, ладно, мне влетело — ведь сынишку чуть до смерти не прибил!