Взяв батрачкома за локоть, он твердо произнес:
— В нашей жизни, в любом деле основа основ — это партия. Будем укреплять партячейку. И первым долгом надо выбрать секретаря. А там уж вместе станем решать — за что приняться и с чего начинать. Конкретизируем задачи, наметим пути их осуществления.
— Кого же ты думаешь — в секретари? — осторожно спросил Жалмен.
— В райкоме посоветуемся, — коротко сказал Жиемурат.
Видя, что он уклоняется от прямого ответа, и боясь, как бы Жиемурат не заподозрил его в излишнем любопытстве, Жалмен перевел разговор на другое:
— Восхищаюсь я нашей Улмекен. Любого мужчину заткнет за пояс.
Жиемурат согласился с ним:
— Точно! Нам вообще надо больше работать с женщинами. Из них при умелом подходе можно вырастить отличных организаторов, знающих специалистов. Они ни в чем не уступят мужчинам!
Распрощавшись с Жиемуратом, Жалмен дождался, пока тот скроется из вида, и, оглядевшись, направился к суфи Калмену.
Когда они ублажили себя чаем и кокнаром, суфи послал за ходжой. Тот не заставил себя ждать и уже вскоре входил в комнату торопкой, суетливой походкой.
Жалмен, приподнявшись на локте, поприветствовал его и добродушно пошутил:
— Как, почтеннейший, ладишь со своей сношенькой?
Суфи схватился за бока от смеха.
Ходжа натянуто улыбнулся, тень недовольства пробежала по его лицу. С покорным видом он опустился на кошму, скрестив ноги, но тут же, покосившись на суфи, переменил позу на более почтительную. Когда перед ним поставили чайник, он как-то вяло, рассеянно принялся переливать чай в пиалу и обратно.
Жалмен нахмурился:
— Ты что такой мрачный, будто обанкротившийся купец?
— Верно, со снохой поцапался? — хихикнул суфи.
У ходжи вспыхнуло лицо, слова суфи ядовитым жалом впились ему в сердце. Пусть бы суфи задел его честь, но он посягнул своей шуткой на доброе имя Улмекен, а этого ходжа уже не мог стерпеть.
Он выпрямился, негромко, оскорбленно произнес:
— Нехорошо так шутить. Уж если вы, старший, глумитесь над бедными людьми, то чего же ждать от других?
Жалмен незаметно толкнул суфи в бедро, тот согнал с губ улыбку, шумно отхлебнул из пиалы. Наступило неловкое молчание, а потом разговор возобновился — пустой, шутливый.
Жалмену нужна была эта встреча, чтобы посоветоваться с ходжой и суфи, выработать план ближайших действий, дать им указания. Но в комнате все время толкался кто-нибудь из
домашних суфи, и не находилось повода, чтобы отослать их из дома. Поэтому Жалмен рассуждал на отвлеченные темы, толковал о том о сем, мимоходом похвалил Улмекен, потом похвалил кокнар.
Суфи и ходжа видели, что ему нужно сказать что-то важное, но не решались ни о чем его спрашивать. Убедившись, что серьезного разговора не получится, Жалмен поднялся и, уходя, сделал знак ходже следовать за ним.
На улице большими, мягкими хлопьями валил снег. Мороз, с утра сковавший аул, к вечеру ослаб, погода повернула на оттепель.
Жалмен шагал впереди и до самого своего дома не произнес ни слова. Молчал и ходжа — он понимал, что Жалмен увел его, чтобы дать какое-то поручение, и ищет для этого укромное место. Лишь когда за ними захлопнулась калитка и они очутились во дворе, Жалмен, обернувшись к ходже, в бешенстве процедил:
— Ты идиот! Понимаешь? Безмозглый ишак! Не хватало тебе еще подраться с суфи!
— Я только защищал свою честь, — пробормотал ходжа. — Он ведь оскорбил меня...
Жалмен сжал пальцы в кулак и поднес его к носу ходжи:
— Твоя честь... вот она у меня где! Ты забыл, что душа твоя заперта в моем сундуке, как душа дива из сказки?
— Да что я такого сделал...
— Вот именно: сделал. Ты не смеешь и пальцем шевельнуть! Ты должен быть тише воды, ниже травы! Что бы тебе ни сказали — ты соглашайся, как бы ни обидели — не ропщи. Вот тогда все будут тебя уважать: глядите, мол, какой у нас ходжа, травинки у овцы не отнимет. И никто ни в жизнь тебя ни в чем не заподозрит! А будешь ершиться, дерзить, так что о тебе скажут? Дескать, этот попрошайка совсем обнаглел, пускай убирается отсюда! Зачем ты мне нужен, если не можешь ужиться с людьми? Какие сумеешь оказать услуги?
Ходжа стоял перед Жалменом, глядя себе под ноги.
По-прежнему гневно Жалмен продолжал:
— Помнишь, что сказал однажды хивинский хан, назначая на должность умершего Беккелди его брата Доскелди? Он сказал: я хочу сделать тебя Беккелди, а ты все норовишь остаться Доскелди! Вот и я хочу, чтобы ты был истинным ходжой, заслужил всеобщее уважение, а ты... а ты завел старую песню! Его, видите ли, оскорбили. Он, видите ли, честный, порядочный... Да кому нужна твоя честность? С ней ты не заработаешь и на подгоревшую лепешку для своих детей!