— Ходжеке, а твоя Улмекен не могла бы нам пригодиться? Женщина она добрая, серьезная, слов на ветер не бросает, ее все у нас уважают. К тому же большевистская вдова... Вот бы перетянуть ее на нашу сторону!
Но ходжа замахал руками:
— Нет уж, лучше с ней не связываться! Да она готова язык отрезать тому, кто хоть словечко скажет против Жиемурата!
Когда все уже расходились, Жалмен, желая успокоить ходжу, сказал:
— А насчет Омирбека ты не беспокойся. Уж я постараюсь так устроить, что он не только тебя — самого себя не узнает!
Между тем следствие по делу об убийстве Айтжана шло своим чередом.
В аул Курама из района приехал следователь и сразу же приступил к допросам. Он вызывал к себе всех, кто присутствовал на тое у Бектурсына-кылкалы и тех, кто не участвовал в тое, но мог что-то знать или видеть.
Исходя из свидетельских показаний, подозревать можно было многих, кроме явно отсутствовавших Темирбека и Дарменбая. Даже Давлетбая. Он ведь первым увидел труп, и как знать, не для того ли поторопился сообщить об убийстве в район, чтобы запутать следы и отвести от себя подозрение?
Пока, однако, следователь не пришел к определенному выводу. Он несколько раз наведывался в аул, говорил с людьми, изучал обстановку в ауле, но все полученные им сведения и собственные соображения держал в секрете, даже Жиемурата не посвящал в свои дела.
Жиемурат спросил у Жалмена, не говорил ли ему что следователь как доверенному лицу, но, оказалось, и Жалмен был в полном неведении относительно хода следствия.
В ауле постепенно привыкали к Жиемурату и все внимательней прислушивались к его словам.
Старики желали ему счастья и молили бога, чтобы он сам оказался вестником счастья, и благодаря ему на аул снизошло бы благоденствие; ведь недаром говорится: сноха приносит ребенка, гость — счастье.
Находились, правда, и такие, кто завидовал Жиемурату, сразу взявшему вожжи в свои руки.
Но Жиемурата, казалось, не интересовало, что о нем думают в ауле, и когда Темирбек, Давлетбай или Жалмен передавали ему слухи, ходившие о нем, он не выражал ни радости, ни огорчения.
Жиемурат жил одним: делом, которое ему поручил райком.
Вот уж четыре месяца, как он в ауле Курама. Про себя Жиемурат уже прозвал его «аулом-недотрогой». Ох, как трудно было здесь ладить с людьми, и сколько уже неприятностей успел он нажить. Брови у Жиемурата хмурились, когда он вспоминал о недавней уборке хлопка. Нелегкая, хлопотная пора.
Райком требовал: собрать и сдать весь хлопок — чтобы ни одной коробочки не ушло под снег! Требовал от него, Жиемурата. Но хлопок-то собирал не он, а крестьяне. Ему приходилось иметь дело с живыми людьми, причем очень разными: у одних характер был податливый, у других — колючий, упрямый. И надо было с каждым найти общий язык, стараться никого от себя не отпугнуть.
В то же время обстановка часто вынуждала его строго спрашивать с крестьян, принимать жесткие меры.
Когда удавалось попасть в район, Жиемурат с горькой усмешкой жаловался Багрову:
— Положение хуже некуда, мы между огнем и водой. Потакаешь людям, идешь им навстречу — так они перестают с тобой считаться. А возьмешь их в крутой оборот — грозят уйти из аула!
Багров выслушивал его вроде бы с пониманием и сочувствием, но кончал разговор одним:
— Ты должен создать колхоз — не потеряв ни одного хозяйства!
Ему нелегко настаивать... А Жиемурат не однажды попадал в сложные переплеты. Например, с Бектурсыном... Ну, эту-то историю удалось привести к более или менее благополучному концу. А вот другому крестьянину, у которого тоже был обнаружен шыгыршык, Жиемурат решил не давать потачки, и тот, видя, что на этот раз уполномоченный не собирается отступать, в одну из темных ночей со всем своим хозяйством скрылся, как говорится, в неизвестном направлении.
Следующим, из-за кого Жиемурату пришлось и поволноваться и поломать голову, оказался суфи Калмен. У него тоже нашли и хлопок, и шыгыршык. Жиемурат серьезно опасался, что суфи может покинуть аул. Больше всего его тревожило, что суфи наверняка постарался бы увлечь за собой своих многочисленных родственников, живших с ним в одном ряду.
Скрепя сердце Жиемурат попросил Серкебая:
— Мне самому неловко, а вы, боле, сходите-ка к суфи и успокойте его, уговорите, чтобы остался. Скажите, что мы ограничимся изъятием хлопка и шыгыршыка и не будем прибегать к закону.
Серкебай добросовестно выполнил это поручение, которое пришлось ему по душе, и суфи со своей родней остался жить в ауле Курама.
Да, тяжелый, привередливый аул...
Правда, Жиемурату кое-чего удалось все-таки добиться: Темирбек был принят в члены партии, а Давлетбай — в кандидаты. Так в ауле образовалась партийная ячейка. Теперь нужно было избрать секретаря.