— Сколько мисок ты отправил в дом Садыка?
— Шесть.
— Значит, там сидело восемнадцать человек?
— Не совсем так... Сперва-то я послал туда хлеб и сахар на семнадцать человек. А после пришел еще один за своей долей.
— Значит, кто-то пришел позднее? Кто — не знаешь?
— Как же не знать? Знаю. Омирбек-ага. Он и ушел раньше всех.
— А это тебе откуда известно?
— Да он сам ко мне заглянул, сказал, что уходит. Я еще выделил ему и его старухе их долю — кусок мяса и лепешку.
— Так... Все ясно. Можешь идти, ты свободен.
Отпустив последнего свидетеля, следователь приказал Жалмену:
— Теперь позови Омирбека-ага.
Старый Омирбек подтвердил: да, он и опоздал на той, и не досидел до конца. Опоздал потому, что был на могиле сына и задержался там. На обратном пути старуха почувствовала себя плохо, он оставил ее дома, сам поспешил на той, но, беспокоясь за жену, ушел оттуда пораньше.
— Один ушел?
— Один. И сразу — домой.
— Так, так... И сразу — домой... Вот, приложи-ка сюда палец. Так. Теперь все. Ступай.
После допроса Омирбека следователь, не мешкая, стал готовиться к отъезду.
Жиемурат, прищурясь, спросил:
— Ну, и как же с подведением итогов? Я гляжу, все по-прежнему покрыто туманом.
Следователь высокомерно поднял бровь:
— А по-моему, туман рассеялся и итоги ясны. Вы же сами все слышали. Правда, об окончательных выводах я смогу сообщить лишь тогда, когда получу в районе соответствующие указания.
Жиемурата не удовлетворил этот ответ — на его взгляд, показания свидетелей не давали повода даже для каких-либо отдаленных подозрений.
Впрочем, возможно, он не разбирается во всех тонкостях следовательской работы: как знать, может, опытному специалисту достаточно лишь намека, невольного жеста, движения, чтобы определить виновного.
У него не было оснований не доверять следователю.
Чуть не весь аул принял участие в строительстве новой конторы.
Таков обычай: какие бы распри ни раздирали аул, но когда кто-либо возводил дом, не подобало отказывать ему в помощи.
На работу вышел даже суфи Калмен, до поры до времени отлеживавшийся дома.
Жиемурат с большинством строителей успел уже уйти в лес. Оставшиеся старики, к которым присоединился и суфи, уселись на арбу, запряженную быком, и, разговаривая меж собой, тоже тронулись в путь, к лесу.
За шутками и оживленной беседой они не чувствовали холода, и лишь когда арбу встряхивало на выбоине или ледяном бугорке, умолкали и хватались друг за друга.
Кто-нибудь кричал арбакешу:
— Эй, разуй глаза! Ослеп, что ли?
И тут же прерванная беседа возобновлялась.
Разговором постепенно завладел суфи Калмен. Слова его заглушал скрип колес и хруст снега, и все притихли, а Омирбек, сидевший возле суфи, даже поднял уши малахая, чтобы лучше слышать.
— Если уж бог вздумает тебя наградить — пусть наградит праведным сыном, — с легкой хрипотцой говорил суфи Калмен. — Коли сын непочтительный, так натерпишься мук и на этом, и на том свете. Как-то в давние времена прогуливался наш пророк в небесах и вдруг видит: лежит человек и заливается горькими слезами. Пророк наклонился над ним и спрашивает: что с тобой, добрый человек? А тот говорит сквозь слезы: «О великий господин, на земле остался у меня сын, нынче он совсем уже взрослый, а обо мне совсем забыл, и поминки-то перестал справлять. Вот я и лежу, как под пыткой, и нет предела моим страданиям!» Тогда пророк — да буду я его жертвой — сошел на землю и явился к сыну этого человека. Побеседовал с ним, рассказал, как мучается его отец. Сами ведаете: кто же посмеет ослушаться пророка, посланца самого аллаха? Слова его пронзают сердце, как молния! Ну, сын начал добросовестно справлять поминки по отцу. Спустя год пророк снова наведался к тому человеку — видит, а он уж расхаживает счастливый в райских кущах в обнимку со сладкоголосыми гуриями.
Растроганный рассказом суфи, Омирбек вздохнул. Все некоторое время молчали.
Потом Турганбек спросил:
— Суфи-ага, а большевои что — в бога не веруют?
Его поддержали другие:
— Верно, что они запрещают поминки справлять?
— И тои устраивать?
— Э, никто же и слова не сказал, когда поминали Айтжана? А он сам большевой.
— Дай им только укрепиться — они на нашу веру запрет наложат; стоит только кому молвить: «Алхамди лилулла», как его тут же на высылку!
Суфи, довольный, гладил свою бороду и, выслушав всех, сказал:
— Все большевики — безбожники, неверные. А еще, говорят, упрямы, как ослы: уж если ступят на дорогу, так ни за что не свернут в сторону. Один большевик, говорят, ехал на коне, а перед ним река, так он пустил коня прямо в реку, да и потонул.