Сын пообещал — сделать все так, как советовал отец. Скоро старый бай умер...
Старая Сулухан слушала гостью с раскрытым ртом, забыв не только о чае, но обо всем на свете.
Покосившись на нее украдкой и убедившись, что она жадно ловит каждое ее слово, Айхан отвела взгляд в сторону и неторопливо продолжала:
— И начали сбываться его предсказания. Богатство, унаследованное байским сыном, стало быстро таять, и чем меньше его оставалось, тем меньше почета оказывали молодому баю его прежние друзья. На тоях он занял место сперва за одним джигитом, потом за другим, за третьим, и так оказался у самого выхода. Надо сказать, молодой бай не роптал — смирился со своим положением.
— А что делать — против судьбы не пойдешь! — вставила старуха.
— Как-то, во время одного тоя, вышел молодой бай во двор и видит: черную корову сосет белый теленок. Воротился он и говорит:
«Джигиты, вот диво-то: во дворе черную корову сосет белый теленок!»
Ну, тут кто возмутился, кто рассмеялся, и все зашумели:
«Да где это видано, чтобы у черной коровы был белый теленок!.. Или ты лгун, или умом рехнулся. Иди отсюда, не место тебе среди нас!»
И прогнали молодого бая с веселого тоя.
Идет тот по улице, весь горит от стыда. Нет большего позора, чем когда уж друзья тебе не верят. Ты им — правду, а они тебя на смех. И припомнил он тогда предсмертные отцовские слова, и подумал:
«Чем жить так — в унижении и позоре, — лучше и вправду повеситься!»
Придя домой, взял байский сын кушак, привязал его в своей комнате к перекладине, о которой ему говорил отец, влез на скамеечку, накинул петлю на шею и отшвырнул скамейку ногой. А перекладина под тяжестью его тела — трах, и переломилась. И что бы вы думали, шеше, — да видеть вашим глазам одно хорошее! — сверху посыпались на пол серебряные монеты, да так густо, что заполнили чуть не всю комнату.
Старуха от изумления даже привстала на своем месте и схватилась рукой за ворот платья:
— Ой-бей! Значит, старый бай, — да буду я его жертвой! — заранее заложил в потолок серебро! Вот уж верно: провидец и мудрец! Угадал, что ждет его сына, и позаботился о его судьбе. Ай, умница, ай, молодчина!
Дождавшись, пока Сулухан кончит изливать свой восторг, Айхан проговорила:
— Слушайте, что дальше-то было. Когда свалилось на молодого бая такое богатство, он воспрял духом. И снова присоединился к сорока джигитам. И снова стал занимать на тоях, за дастарханом, самое почетное место. Джигиты ловили каждое его слово, каждый жест, смеялись его шуткам, слушались его приказов. Как-то, в разгар тоя, вышел он на улицу и, воротившись, сказал:
«Вай, джигиты!.. Что я во дворе-то видел!.. Корову сосет полосатый осленок!»
На этот раз никто и не подумал усомниться в его словах, все дружно согласились, что такое вполне могло быть.
— Ой-бей! — опять изумилась старая Сулухан. — Гляди-ка, что деньги-то делают!
— Да, шеше, иные из-за денег на все способны. Есть люди, которые во всем ищут выгоду. — Айхан помолчала. — Вот вы говорите, к вам жена суфи Калмена заглядывает. А не думали: с чего бы это она в ваш дом зачастила? Ведь такие, как суфи и его женушка, трутся обычно возле богатых да знатных. И нате вам — теперь она к беднякам, вроде вас, в друзья набивается! Неужто ж просто так, поболтать заходит? Не верится!
Сама-то Айхан подозревала, что жена суфи уговаривает родителей Бибихан не пускать дочь в комсомол.
— Ох, что-то недоброе у нее на уме, — продолжала Айхан. — Ведь эти лисы и во сне видят, как бы украсть птицу счастья, севшую вам на плечо.
Старуха смотрела на Айхан удивленно и с уважением:
— Ой-бей, золотце мое, и где ты ума-разума набралась? Такая молодая... И в ауле у нас совсем недавно... А про все-то знаешь, обо всем-то догадываешься.
— Недаром же говорится, шеше, — улыбнулась Айхан, — на месте сидишь — так ты циновка, а движешься — так ты река. Я ведь в городе не бездельничала — училась. Да и комсомол на многое раскрыл глаза. Комсомол — это тоже хорошая школа.
— А мы-то, глупые, считали, что комсомол только портит девушек! Моей Бибихан — твою бы мудрость.
— Вступит в комсомол — у нее вырастут крылья!
— Тогда пускай поскорей вступает! Вы ее примете?
— Мы будем ей рады.
— И она станет такой же разумницей, как и ты?