Садык уже не впервые слышал эту притчу и потому не проявлял к ней особого интереса.
А жена его до того разволновалась, что чуть не поперхнулась чаем. Вся подавшись к Давлетбаю, она в нетерпении спросила:
— Ой-бей, это зачем же он — шкуру-то?
— Ох, непонятливая! — не выдержал Садык и снисходительно разъяснил. — Над юртой-то шкуру издалека видать. Джигит и рассчитывал, что муллы заметят издалека ее и тотчас явятся на поминки.
Радуясь, что ему удалось разговорить хозяина, Давлетбай заерзал на месте, но ничем больше не выдал своего возбуждения. А старуха все продолжала удивляться:
— Поди ж ты, как жили-то люди! И откуда только вы, молодые, обо всем все знаете, и о былых, и о нынешних временах? Вот и Айхан рассказала мне одну сказку, я слушала, вся и таяла. Или, может, всех комсомольцев учат так говорить, красиво да мудро?
Она повернулась к двери, за которой, видно, пряталась Бибихан:
— Эй, дочка! Ты ведь тоже поступила в комсомол! Гляди, набирайся теперь ума-разума!
Жену прервал Садык, обращаясь к Давлетбаю, неторопливо проговорил:
— Верно, хороша твоя притча. Уж так жалко беднягу-джигита. Вот мы и боимся, как бы и нам, вроде него, в беду не попасть.
— В какую беду? — Давлетбай недоуменно поднял брови.
— Так ведь Жиемурат грозится колхоз организовать. Дело-то, может, и неплохое. Послушать его, так и трудиться и жить станет легче, и урожаи будут побольше. Кто ж этого не хочет? Только поговаривают, что у колхозников-то весь скот отберут. А куда ж мы — без скота? Ни гостя принять, ни поминки по мертвому справить. А для каракалпака это стыд и позор — сам же рассказал, как убивался тот джигит, который и козленка не мог достать. Э, сынок, погодить надо с колхозом, обойдемся как-нибудь без него. Ведь и так настало золотое времечко, о котором лишь мечтали наши деды и прадеды. А от добра-то добра не ищут. Айтжан все твердил: «колхоз да колхоз», да, видать, лишь озлобил народ, кто-то вон даже нож на него поднял. Ох, оставил бы Жиемурат эту затею, не доведет она до добра.
Хотя Садык и возражал против колхоза, но после его слов Давлетбай почувствовал себя уверенней и свободней: он-то боялся, что старик вообще не захочет обсуждать эту тему, потому и повел свою речь издалека. Садык, заговорив о колхозе первым, облегчил ему положение, теперь можно было спорить с ним, переубеждать.
— Нет, Садык-ага, колхоз вас не обездолит, и в горе и в радости пойдем вам навстречу, — заверил джигит хозяина. — Резать скот на поминках, на тоях — древний обычай нашего народа, и никто его нарушать и отменять не собирается. Недаром же молвится, — без уважения к мертвым и живым счастья не видать. Так что, Садык-ага, на колхоз-то кто-то напраслину возводит.
В дом проворной походкой вошел Серкебай.
Обменявшись с ним приветствиями, Давлетбай продолжал свою речь — рассказал о выгодах коллективного хозяйствования, о росте достатка в домах колхозников, о зажиточном будущем аула Курама.
Серкебай и Садык не прерывали его, но по выражению их лиц трудно было определить, как они сами относятся к вступлению в колхоз. Однако, поскольку разговор, ради которого Давлетбай пришел к Садыку, был начат, а до собрания оставалось еще достаточно времени, парень решил отложить дальнейшую агитацию до следующего раза и, поблагодарив хозяев за угощенье, распрощался с ними.
В этот же день Темирбек наведался к Турганбеку и застал у него ходжу.
Вид у хозяина был веселый и довольный. Он рассказывал ходже, как ездил на базар продавать дрова и какой удачной оказалась поездка.
Зато у ходжи настроение было подавленное, брови сумрачно насуплены.
Когда он вышел, Темирбек спросил:
— Чего это он пожаловал?
— А что нужно бездомному бродяге? Крыша над головой. Вот, попросился у меня переночевать.
Темирбеку показалось, что хозяин скрывал истинную цель визита ходжи, но он не стал больше его расспрашивать, зная, что Турганбек умеет держать язык за зубами. К тому же ведь, и правда, могло быть так, что ходжа забрел сюда в поисках крова.
Когда ходжа вернулся, Темирбек, не любивший окольных путей и предпочитавший в разговорах краткость и точность, сразу же приступил к делу: