Когда все ушли и в комнате остались лишь Серкебай и ходжа, новоявленный сторож наклонился к хозяину:
— Слыхал? Вот на этом и надо играть.
Серкебай понял его с полуслова, но тут же ему вспомнилось, как подвел его Садык, и он покачал головой:
— Как бы не проиграть! Не очень-то я верю Турганбеку. Начнешь ему втолковывать, что его овцу чужой женщине отдали, а он тебе: ну и что, дескать, такого, надо помогать друг другу! А потом еще и выложит все на собрании.
— А ты не с ним имей дело — с женой его! Жен-то легче сбить с толку.
Серкебай кивнул: ладно уж, попробую.
Ходжа спросил:
— А как с тем делом? Выпытал что-нибудь у дочки?
Он еще вчера, договорившись с Жалменом, посоветовал Серкебаю подослать Айхан к Жиемурату, чтобы она узнала о его замыслах, а отец потом теми или иными путями вытянул бы из нее эти сведения.
Серкебай вечером умышленно потушил свет, сказав, что он мешает спать, и вынудил дочь отправиться к Жиемурату. Однако он так и не решился расспросить Айхан, о чем она говорила с жильцом. В глубине души он побаивался дочери. Но он не стал посвящать в это ходжу и лишь небрежно бросил:
— Э, тут толку, кажись, не будет.
Ходжа недовольно насупился и распрощался с хозяином.
Уже немало дней прошло со времени создания колхоза. Дела там ладились. И это не давало покоя Жалмену. Душу его грызли страх и бессильная злоба. Он все более люто ненавидел Жиемурата.
Ночами, лежа без сна, он бормотал проклятья и угрозы. Его бесило, что в борьбе с Жиемуратом ему не удалось использовать Айхан. Он злился и на Серкебая: тряпка, вонючая солома, уж не может приструнить дочь, согнуть ее в бараний рог, заставить работать на них — против Жиемурата!.. При одном виде Жиемурата его начинало трясти, он еле сдерживался, чтобы не накинуться на него с кулаками. Пора кончать с ним. Иначе будет поздно! Этот посланец райкома и так держит вожжи в своих руках!
Вот и сегодня Жалмен весь день провалялся дома, терзаемый недобрыми думами. Даже есть не хотелось. Он с трудом дождался вечера и, торопливо одевшись, вышел из дома.
Одна неотвязная мысль стучала в висках: как убрать со своего пути Жиемурата?
Занятый этой мыслью, споря с самим собой, Жалмен и не заметил, как очутился за аулом, в степи.
Было темно, хоть глаз выколи. На небе ни звездочки: казалось, его прикрыли огромной черной кошмой.
Жалмен повернул назад, к аулу. Он шел медленно, осторожным, неверным шагом, часто спотыкаясь. А войдя в аул, даже вытянул перед собой руки, чтобы не наткнуться на ограду или стену дома.
Поблизости раздался истошный рев осла. Жалмен вздрогнул.
— Как орет, проклятый!.. Неужто уже полночь?..
Наконец, он добрался до места, где условился встретиться с ходжой. Ходжа уже ждал его.
— Старики спят? — шепотом спросил Жалмен.
— Не бойся, спят, как убитые. Только, по-моему, и Отеген дрыхнет.
— А ты его предупредил? Он знает, что мы придем?
— Знает, знает... Пошли в дом.
Глаза их уже привыкли к темноте. Ходжа нашарил ручку двери, толкнул ее. Они шагнули в комнату, тускло освещенную керосиновой лампой без стекла. Ходжа, боясь разбудить стариков, подкрутил фитиль, убавив огонь. Жалмен тихо прошел к Отегену, спавшему возле печи, наклонившись, потряс его за плечо. Тот не шелохнулся.
Тогда батрачком ухватил его за шиворот и с силой потянул к себе. В ответ послышался могучий храп.
— Ах ты, сын свиньи! — сквозь зубы процедил Жалмен. — Ну, погоди, я заставлю тебя встать! Ты у меня еще попрыгаешь!
Он повернулся к ходже:
— Эй, помоги разбудить этого несмышленого!
И, повысив голос, добавил на тот случай, если бы вдруг проснулись старики:
— Для него же стараешься, хочешь его в люди вывести, а он и бровью не ведет! Ну, и джигиты пошли!
Старики, однако, продолжали спать сном праведников. А Отеген, наконец, лениво потянулся, почмокал губами, как малое дитя, и уселся на постели, протирая заспанные глаза тыльной стороной ладони. Хотя ему исполнилось уже двадцать два года, в его повадках, привычках осталось еще много детского.
Жалмен, наблюдая за ним строго и выжидающе, пристроился рядом с ходжой, подложив под бок кожаную подушку, которую вытащил из-под головы Отегена. Своим большим, неуклюжим телом, походившим на тушу лежавшего верблюда, он загородил чуть ли не всю печь.
Отеген еще некоторое время повозился в постели, покряхтывая, почесываясь и словно не замечая раздражения Жалмена и ходжи, потом присоединился к ним, спросил с детской улыбкой:
— О! Жалмен-ага! Пришел?
— Нет, дома остался, — отрезал Жалмен, но тут же заставил себя фальшиво-добродушно рассмеяться. — Раз договорились, как же я мог не прийти, обмануть своего братишку? Уж тебя-то я ни в чем не обижу. Иначе какой же я тебе брат?