— Ты не томи нас, братец! — взмолился ходжа. — Скажи, что нам делать?
— Так слушайте, пустоголовые! Бежать вы всегда успеете, — Жалмен выпрямился, смерил Серкебая пристальным взглядом. — Ты, Айтымбет-бай, что-то юлишь в последнее время! А ведь я давно тебе говорил — если ветер поднимет верблюда, то козу в небеса унесет! Мне будет худо — вам еще хуже! Потому я прежде всего о вас забочусь. И ради самих себя, — Жалмен стиснул зубы, — вы должны покончить с Жиемуратом. Это сделаешь ты, Айтымбет-бай. Потому что именно для тебя вопрос стоит так: или он — или ты. — Он повернулся к ходже. — Что ты на это скажешь, ходжеке? Айтымбет-баю и сподручней его убить — проще, чем выпить воды. Жиемурат живет у него в доме. Ему легко выбрать удобный момент. И кому придет в голову, что хозяин убил своего жильца! Как говорили в таких случаях: дорогая чалма моя, ты спасаешь меня от подозрений! И учти, Айтымбет-бай. Если ты все-таки струсишь и не исполнишь своего долга — считай, что ты сам уже в могиле!
У Серкебая мелко-мелко дрожал подбородок.
— Жалеке... неужто нет другого выхода?
— Э, да ты, гляжу, уже хвостом крутишь! Уж не хочешь ли породниться... вот с этим! — Жалмен выхватил из-за голенища сапога большущий кинжал и поднес его к шее Серкебая.
У того слезы выступили на глазах.
Ходжа в ужасе смотрел на обоих.
Спрятав кинжал, Жалмен обратился к Серкебаю:
— Я уж говорил, что Жиемурат должен ехать в район. Ты, случаем, не знаешь, когда?
— Кажется, завтра утром, — все еще трясясь всем телом, словно в лихорадке, слабым голосом ответил Серкебай.
У Жалмена напряглись все мускулы на лице. Значит, завтра днем Жиемурат явится в ГПУ и доложит там о нем, Жалмене. Нужно поторопиться и опередить его!
— Вот тебе и удобный случай, Сереке! Нет необходимости проливать кровь у себя в доме. Завтра, как только Жиемурат выедет из аула, ты поскачешь следом. Ну, как? Я ведь тоже умею давать полезные советы! А ты, ходжеке, подбери для него самого быстрого коня. Если же вы замешкаетесь и сорвете дело — пеняйте на себя! Тогда твоим костям, Айтымбет-бай, гнить в тюрьме, — предупреждаю! Или нет... Если я узнаю, что Жиемурат добрался до района целым и невредимым, то не сносить тебе головы, Айтымбет-бай, я убью тебя — чтобы не видеть арестованным!
Серкебай чувствовал себя так, будто небо всей тяжестью навалилось на его плечи.
Жалмен, вынув из кармана наган, передал его Серкебаю и уже мягче сказал:
— На, возьми. И не дрожи, как заячий хвост! Вот тут нажмешь — это курок. Не уходи, пока не убедишься, что твой жилец мертв. Вернувшись, сдай коня ходже и ступай домой. Ляжешь спать — будто ты и не поднимался. Хм... Неплохо было бы, если бы ты срочно заболел. Пусть те, кто придет провожать твоего боле, увидят тебя занедужившим. И, воротившись, продолжай «болеть». Тогда ты — вне всяких подозрений! Как, ловко придумано? Я и ходжа все время будем на людях. Ты — «хворый». Никому и в голову не придет припутывать нас к убийству Жиемурата! Все будет шито-крыто. Ну, как? Понятно? Ох, все-то вам разжуй да в рот положи! Сами совсем разучились соображать.
Ходжа торопливо поднялся:
— Я пошел. А то меня уж, верно, хватились: слишком долго ужинаю.
— Ладно, иди. Ну, Айтымбет-бай?
— Я... попытаюсь...
— Э, нет, это не разговор! Что значит: попытаюсь? Ты должен отвечать твердо: все исполню, Жалеке! Впрочем, ежели собственная башка тебе не дорога... тогда поступай как знаешь. Можешь и отказаться. Только помни: или он — или ты!
Серкебаю ничего не оставалось, как покорно повторить:
— Ладно, Жалеке, все исполню.
Придя домой, он прикинулся больным. Далось ему это легко: после разговора с Жалменом его знобило, бросало то в жар, то в холод, он бредил и стонал во сне.
Айхан не помнила, чтобы отец когда-нибудь болел так тяжело, и, тревожась за него, всю ночь просидела у его изголовья.
Жиемурат, проснувшийся ни свет ни заря — ему хотелось пораньше выехать в район, — проходя через комнату хозяев, увидел Айхан, прикорнувшую возле лежащего отца.
Веки у нее были воспаленные, и он понял, что девушка провела трудную, бессонную ночь.
Обеспокоенный, Жиемурат присел у ног Серкебая на корточки, потрогал босые ступни — они горели.
— С отцом прежде не случалось такого? — спросил он у Айхан.
— Да он сроду не хворал.
— Сереке! Ноги у тебя ноют? Давай-ка я их потру! — и Жиемурат принялся осторожно массировать сначала мышцы ног, потом спину.
Он все спрашивал — не больно ли Серкебаю, в голосе его звучали забота и тревога.
Серкебай только покряхтывал в ответ:
— Ох, боле... Спасибо, родной... Вроде, легче стало...
И сам морщился — потому что благодарность его шла не от чистого сердца. Сильные, добрые руки поглаживали, сжимали мышцы и мускулы его тела, и Серкебаю невыносимо было ощущать их силу и доброту.