И скоро крестьяне, которые стояли вокруг, затаив дыхание, увидели труп ходжи.
Ходжа лежал навзничь, скрючившись, прикусив язык, лицо его было изрезано ножом. Рукоятка ножа торчала из его груди.
Тишину взорвал крик ужаса и возмущения.
Темирбек и подоспевший к нему Давлетбай выпрямили руки и ноги покойника. Только пальцы, сжатые в кулак, так и не смогли разогнуть.
В районе Жиемурат зашел к начальнику ГПУ Ауезову, поделился с ним своими сомнениями, и тот согласился еще раз допросить старого Омирбека в присутствии Жиемурата.
У Жиемурата кошки заскребли на душе, когда он увидел старика.
Омирбек сильно похудел, щеки его запали, отросли усы и борода.
Он поздоровался с Жиемуратом, сохраняя строгое, скорбное выражение лица, хотя в душе рад был встрече с ним.
В комнате никого не было, кроме них троих. На первый вопрос начальника ГПУ старик со вздохом ответил:
— Ох, сынок, и ведать не ведаю, за что меня забрали.
Жиемурат с разрешения Ауезова спросил:
— Ага, какие у вас с Жалменом отношения?
— Да как со всеми. Нам с ним делить нечего, раздоров промеж нас не было. Вот с ходжой как-то сцепились, что было, то было.
— Из-за чего? — вскинулся Ауезов.
— Да пришел он ко мне домой, ну, заспорили мы насчет колхоза. Слово за слово, полаялись. Но все миром закончилось.
— И, кроме как о колхозе, ни о чем больше не говорили? Вспомните-ка, не сказали ли вы ему чего-нибудь такого, что насторожило бы его?
Омирбек задумался.
— Я сказал, что видел его где-то.
— Видели? — Ауезов подался к старику. — Вы с ним, значит, раньше встречались? Где же? При каких обстоятельствах?
— Давно это было, уже не припомню.
— Вы должны это вспомнить! Иногда от одной искры загорается дом. Так и незначительная, казалось бы, деталь дает порой новый ход всему следствию.
— Напрягите память, ага, — попросил и Жиемурат. — Возможно, от этого, и правда, многое зависит.
Омирбек наморщил лоб, лицо его приняло страдальческое выражение. Все-таки, видно, ему удалось что-то вспомнить, он медленно заговорил:
— Да, давненько это было, тому лет одиннадцать. У меня тогда родился сын, и на радостях я пустил на ветер все свое добро — хе, не так уж много его и было. Каждому, кто желал счастья моему сыну, я готов был отдать все, что имел. А о завтрашнем дне и думать не думал. Как-то темной зимней ночью лежу я, но не сплю, люльку качаю. Вдруг слышу: на улице шум. Я люльку моей хозяйке передал, а сам — на улицу. Вижу, толпа собралась, а в толпе человек стоит, дрожит, как заячий хвост. Крестьяне подступают к нему с кулаками. Позор вору, кричат!.. Кто-то говорит: «Давайте привяжем его к изгороди и оставим на морозе». Я спросил у соседей, что стряслось и кто этот человек. Оказывается, его поймали, когда он пытался увести корову у одинокой вдовы. Ну, ясное дело, народ — в гневе. А меня жалость взяла. Я ведь в жизни-то и овцы не обидел. А тут какой-никакой, а человек. Стал я уговаривать земляков — мол, подождем до утра, утро вечера мудренее, выясним, кто он да откуда, что толкнуло его на воровство, а уж потом соответственно и накажем. А вор молчит, и голова у него трясется, да и сам шатается, как былинка на ветру, — ткни в него пальцем, упадет. Оголодал, видно. Ну, народ у нас не злой, согласились со мной земляки. И надо ж случиться, что мне-то и поручили охранять вора до утра. Привел я его к себе домой. Рук не развязываю, но накормил досыта, из последних запасов. Бедняга, видать, намерзся за ночь. А от тепла его разморило, он задремал. А потом вдруг вскинулся и начал меня упрашивать: мол, отпусти меня, за ради бога, я готов стать твоим рабом и клянусь, не буду больше воровать, пылинки чужой не возьму!.. В это время сынишка мой заплакал. У вора тоже на глазах слезы заблестели. Кто это, говорит, у тебя — сын? Дай бог ему счастья, и да осчастливит он твою старость! Ради сына своего, говорит, отпусти меня на волю, век буду тебе благодарен. У кого сердце не растает от таких слов? Разговорились мы. Оказалось, и у него есть дети, двое. А жил он бедно, не вылезал из нужды, и чтобы детей прокормить, пошел на воровство. Рассказывает он мне это, а сам слезами заливается. И все просит: отпусти, ага, дай мне живым добраться до своих ребятишек, ягнят ненаглядных. Э-хе, сердце-то не камень, совсем я размяк от его слез да жалоб. Развязал ему руки и отпустил на все четыре стороны. Ох, и досталось же мне потом за это от земляков! Чуть не убили, ей богу.
Омирбек горько усмехнулся своим воспоминаниям.
Начальник ГПУ достал из кармана папиросу, предложил закурить Жиемурату. Потом открыл железный сейф, извлек оттуда несколько фотокарточек, разложил их на столе перед Омирбеком: