— Сколько их, Сержановых? — неведомо к кому обратился отец. — Настоящих сколько?
— Немного, — ответил дядя. — По пальцам начнешь считать, больше восьми не загнешь...
— Говорю, настоящих, — отбросил счет Ержана рыбак. У него, наверное, был свой счет.
— Если настоящих, то — два. Двое осталось Сержановых, ты и я.
Рыбак вздохнул невесело:
— А может, не два. Один всего лишь.
— Себя только считаешь! Не щедр, однако.
Желваки заходили сердито на скулах Сержанова. Старший брат по-прежнему отказывался от младшего. По-прежнему перечеркивал родство.
— Не себя. Я уже гость на этом свете...
— Но и не меня.
— И не тебя.
— Так кого же?
— Дочь мою... Шарипу.
Расхохотался Сержанов.
— Нет, брат, Шарипа, конечно, красавица и умница. Ученая. Но коли о фамилии речь — женщина не в счет. Какой ни была бы чистой кровь ее, она растворится в крови мужа. И не станет фамилии Сержановых. Какая-нибудь другая будет... Далекая от рода нашего.
Шарипа, поняв, что спор принимает слишком острый характер и, разгоревшись, опалит и ее, сказала:
— Отец, дядя с дороги проголодался, поди...
Рыбак похлопал себя ладонью по лбу:
— Стар, стар я стал. И правда, чем угощаю гостя — словами. Накрой-ка стол, дочка!
Выпорхнула Шарипа из комнаты, и тотчас зазвенели пиалы на кухне, загремел чайник, застучали ножи. Как музыка были эти звуки для Сержанова. Он успокоился и весело глянул на брата:
— Бог с ним, родом Сержановых. Каждый теперь живет по-своему, не оглядываясь на отцов и дедов. Время такое, брат мой.
— Время, верно, другое, — грустно согласился рыбак. — Однако жаль. Живительно молоко рода.
— Живительно, но не крепко. Мало в нем силы. По наследству-то нам досталась робость, боязнь обидеть сильного. С робостью да со страхом далеко не уйдешь, ничего не добьешься. Многого ли ты достиг, Нуржан, помаленьку вытягивая рыбешку из моря? Ни разу не взял большой улов.
— Обесплодить Арал?!
— А его и так обесплодили. Выпили всю воду из Аму — и нет твоего Арала, нет твоей рыбы. А ведь давно знал, что кончается рыба. Так и рискнул бы? А? Для кого же ты берег ее?
Задумался рыбак. Верно ведь говорил брат. Погибает Арал, погибает и все живое в нем.
— Коли так судить, — после минутного молчания ответил Нуржан, — то и отцов не следует беречь, кормить не следует. Умрут ведь. Все когда-то должно умереть...
— Состарился ты, Нуржан, а слова твои все из детства.
— Так я ведь кем с детства был, тем и остался. Был Нуржаном и теперь имя менять не собираюсь.
— Имя, может, и не надо менять, а мысли сменить надо. По-иному пора мыслить.
— Поздно, да и не хочу, — отверг требование брата рыбак.
С чайником, пиалами, хлебом и сахаром вбежала Шарипа, расставила и разложила все на столе перед гостем.
— Дядя Ержан, как вы нашли наш дом? — улыбаясь, спросила она, желая отвести братьев от трудных и небезопасных поисков истины. Уж больно воинственно они были настроены. — Адреса-то ведь не знали?
— По лодке. Во всем городе нет ни одного дома с лодкой у входа.
— Да... Наш дом особенный.
— Вот-вот, особенный. Морской.
Глаза Шарипы озорно сверкнули:
— Аральский. Мы же дети Арала.
Продолжая весело переговариваться с гостем, Шарипа перенесла из холодильника на стол мясо и фрукты.
— Дети Арала, а едите баранину, — пошутил Сержанов. — Лососину надо есть, сазана жареного. Выходит, только и осталось морского, что эта лодка... Слушай, брат, зачем ты в самом деле взял ее с собой? Морока одна...
Как на такой вопрос ответишь? Изобретательная мысль легко подсказала бы объяснение, да не с головой советовался старый Нуржан, когда грузил лодку на самосвал, когда вязал ее к бортам веревкой, чтоб не разбилась, не раскололась в дороге.
— Зачем? Для здоровья...
— Да что ты на ней по городу плавать будешь?
— Для душевного здоровья, брат, для душевного!
— Душа-то в теле. В лодку душу не посадишь.
— Отчего же! Лодка настоящая, рыбацкая, аральская. Таких теперь и не делают. Один человек, которому врачи посоветовали лечиться морем, предлагал мне за нее пять лет назад «Жигули».
— Ха! — замахал руками Сержанов. — Теперь за нее никто и велосипеда не даст.
— А я и не продам. Даже на «Волгу» не обменяю.
— Только нелепо это все же, брат Нуржан. Люди небось смеются. Райцентр — не Венеция, где, говорят, по улицам даже вместо такси лодки ходят.
— Да, дочка, — повернулся старик к Шарипе, — а правду ли слышал, что эта самая Венеция теперь тонет?
— Правда, папа! Во всем мире ученые решают, как спасти город. Конкурс объявлен.
— Конкурс, говоришь. А я вот все думаю: у нас море опускается, а у них поднимается... Может, одна беда другую родит? Люди-то прежде верили, что нет дна у Арала.