Торопливым было решение Даулетова. Таким торопливым, что бригадир усомнился в серьезности обещания. Повернуть все хозяйство — экий прыткий.
— А деньги? — спросил он. — Денег не пожалеете?
— Чего же жалеть, если окупятся расходы, — заверил Даулетов. — Сколько прибавки дает перепланированное поле?
— Десять — пятнадцать центнеров с гектара.
— Вот тебе и деньги. Грейдеристам заплатим, и совхозу останется кое-что. Прибыльным станет рисоводство.
— Ну, если так... — развел руками Аралбаев.
— Именно так, и только так!
Возвращаясь к машине, Даулетов пытался понять: поверил ли ему бригадир? «Нет, похоже, не поверил. Хотел, очень хотел, но не смог. Почему? То ли неубедительный я какой-то, то ли вид у меня несолидный. Вот Сержанов, тот — да. Глянешь — сразу скажешь: это директор. А я — так, ни объема, ни роста, ни в лице внушительности. На секретаря или референта, может, и потяну, а до директора комплекцией не вышел. А впрочем, это ерунда. Не в наружности моей дело. Аралбаев и сам знает, что рисоводство может стать прибыльным. И я ему — то же говорю, еще и расчетами подкрепляю. Но он все равно не верит, не верит даже в то, что сам знает. Парадокс. Значит, полагает, что расчеты — не главное. Так что же главное?»
Когда ответ приходилось искать за пределами логики, Даулетов, как правило, оказывался в тупике. Он попросту не понимал людей, которым непонятны доводы рассудка, хотя по опыту знал, что людей таких довольно много.
Перепланировка увеличивает урожайность на одну шестую. Значит, на такую же часть можно сократить и площадь под рис, и воду, и количество людей, занятых в рисоводстве, и... и... и... А то «плешивые чеки» непомерно много ресурсов сжирают.
«Хорошо, — размышлял далее Даулетов. — Но ведь и Сержанову это было понятно? Конечно. Однако поскупился он на перепланировку чеков? Поскупился. Вот бригадир, видимо, и рассуждает: расчет расчетом, выгода выгодой, а у вас, начальники, есть какое-то «особое мнение».
«Особого мнения» у Даулетова не было, но, кажется, этому-то и не поверил Аралбаев.
Водитель подогнал «газик» к самым зарослям камыша, и Даулетову пришлось сделать лишь шаг, чтобы оказаться в машине.
— Давай теперь на участок Далбая!
Шофер вырулил на проселок, и покатил «газик» к дальним зарослям: все рисовые поля были за стеной камыша. В этом месте канал, что питал чеки, обильно оброс им. Вытянувшись словно тополь, камыш создавал глубокую тень и оберегал канал от огненных лучей солнца, способных, кажется, вскипятить воду.
Водитель свернул к рисовому полю Далбая Султанова.
Над чеками стояло полуденное солнце, нагретая вода чуть парила, источая застойный илистый запах.
— Здесь? — спросил Даулетов шофера.
— Здесь... Только не бывают бригадиры в это время на чеках. Обед...
Даулетов понимающе кивнул.
— Было бы поле...
Он прошел к чекам. Знакомая картина открылась перед ним. Как и у Аралбаева на переднем крае, поле было унылым, посевы изреженные, стебли вялые.
— Сговорились будто...
«Может, и у Далбая есть собственное поле?» — подумал Даулетов. Аралбаев прятал его за стеной камыша. Подталкиваемый любопытством, к зарослям и направился Даулетов. Стена была плотной, поработать пришлось руками, прежде чем расступился камыш. Зря, однако, трудился. Не увидел доброго поля. И за стеной оно оказалось таким же, как и у дороги, — жалким, унылым.
— Эй, директор! — донесся до него чей-то оклик.
Повернул голову Даулетов, поискал глазами и у зарослей камыша, в густой тени, обнаружил трех жаналыкцев. Они сидели на земле, чаевничая, а может, просто отдыхая. Тень мешала разглядеть лица, но по облику все же нетрудно было догадаться, что это Далбай, Калбай и Елбай, «три мушкетера», как окрестил их Сержанов. Самый рослый Далбай устроился на кромке чека, свесив длинные ноги над водой. Он-то и окликнул Даулетова.
— К нам, Жаксылык Даулетович. К дастархану!
«Черт знает что! — озлился Даулетов. — Никто не поднялся при появлении директора. Из простого уважения хотя бы мог встать Далбай, хозяин этого поля. Ведь не на прогулке я. На работе. И не в гости пришел, а проверять состояние посевов. Как поступить, однако?»
— Реимбай! — крикнул он водителю. — Достань из-под сиденья сумку и принеси сюда! — Шофер его машины был единственным человеком в совхозе, к которому Даулетов сразу же стал обращаться на «ты». Почему? — этого он и сам не понял. Потому ли, что приглянулся ему этот парень (впрочем, не такой уж и парень — под тридцать)? Потому ли, что общая для всех начальников привычка «тыкать» своим шоферам вдруг невесть откуда взялась и у него? Не мог Даулетов разобрать этого, но с первого же знакомства, сказав Реимбаю «ты», так и продолжал обращаться к нему. Странно, что водитель не только не обижался, но, напротив, кажется, даже гордился этим.