И за это Николай его не любил.
И свита – то есть Долгоруков и Татищев – к изумлению Панкратова, также ничего не понимала. Они не переставали требовать разрешить царю прогулки, они указывали на обещание Керенского… Меж тем их собственные прогулки по городу уже начали вызывать ропот. Солдатики на улице со смешком предупреждали комиссара, что, если князь Долгоруков не перестанет шататься по городу, они его для начала – изобьют. Разгулялась Русь…
Добрейший Панкратов (Керенский в нем не ошибся) переживал неприязнь Николая. Он простил ему крепость и 14 загубленных лет своей жизни. Сейчас он был для него просто отец большой семьи, совершенно не понимающий этой новой страшной жизни. Панкратов привязался к его детям, он подарил княжнам свою книгу о заточении и странствиях по Сибири. Они читали ее вслух. Панкратов даже вызвался быть учителем географии Алексея… И все-таки Николай не любил его.
Он не мог забыть: это был революционер, один из тех, кто убил деда и кто создал весь этот нынешний ужас – Смутное время.
Так же как не смогли они простить новому обитателю Зимнего дворца – Керенскому, несмотря на все его заботы…
В бумагах доктора Боткина есть длинное стихотворение, видимо пользовавшееся в те дни большим успехом в Доме Свободы. Стихотворение написано элегантным почерком, похожим на почерк императрицы. Вот оно:
Шепот зеркал
И еще: для Николая Панкратов – типичный штатский, осмелившийся руководить солдатами. Николай, как истинный гвардеец, не жаловал людей без военной выправки.
Вот почему он так и остался для него – «маленьким человеком».
И солдаты охраны, вслед за Николаем, презирали добрейшего комиссара. Практически солдаты подчинялись в это время только полковнику Кобылинскому.
Полковник Кобылинский был назначен комендантом в Царское Село генералом Корниловым. Кобылинский зарекомендовал себя преданным сторонником Февральской революции и Думы.
Но за это время полковник очень изменился. Нет-нет, он старался исполнять свой долг, но… странное очарование Николая… его мягкость, деликатность… и эти прелестные девочки, и беззащитная в своей надменности несчастная императрица… Таков теперь для полковника портрет этой Семьи. И он все больше начинает ощущать – ответственность за их судьбу.
«Я отдал вам самое дорогое, Ваше Величество, мою честь», – с полным правом он скажет Николаю в конце своего пребывания рядом с Семьей. Полковник становится самым близким человеком к Николаю и Семье.
Итак, в тихом городке, где единственной военной силой были эти 330 стрелков, охранявших Семью, их командир – всей душой на стороне царя.
И вот здесь возникает одна из загадок.
Начальник охраны – с царем. Стрелки («хорошие стрелки», как их зовет Николай) получают от Семьи бесконечные подарки, большинство в охране – «хорошие стрелки». Дочь доктора Боткина совершенно определенно пишет: «В эти месяцы (то есть с августа до Октябрьского переворота. – Э. Р.) семья могла бежать». И охрана, безусловно, помогла бы им.
Тихий Тобольск, влияние архиепископа Гермогена – все должно было способствовать успеху бегства.
Возможно, Керенский и посылал их в Тобольск с тайной мыслью создать им условия для освобождения (как бы их бегство упростило его жизнь!). Может быть, оттого он избрал добродушнейшего Панкратова надзирать за Семьей.
И все-таки они не бежали. Но почему?
Заместителем Кобылинского в охране был некто капитан Аксюта. Он заведовал хозяйством всего отряда – личность весьма заметная. Когда случится Октябрьский переворот и в газетах появятся сведения о возможном освобождении царя, «Известия» опубликуют ответ из Тобольска – где от имени стрелков охраны письмо подпишет капитан Аксюта (7 ноября 1917 года).