За каждой дверью — большое пустое пространство, словно это унылые комнаты под пирамидой какого-нибудь мелкого фараона, у которого не хватило ресурсов устроить себе блистательные палаты настоящей царской гробницы.
Каждая следующая комната чуть холоднее предыдущей.
Её не раздражает прохлада на голых ногах, на голых руках. Когда она снова поднимется наверх, в свет, солнце будет любить её ещё сильнее.
Урсула подходит к двери той камеры, где обитает ненавистная тварь по имени Ундина.
Возможно, эта мерзавка умерла.
Найти её мёртвой было бы вполне удовлетворительно.
С другой стороны, Ундина ещё не заплатила достаточно высокую цену за своё предательство. Наказание этой мерзкой сучки ещё не завершено.
Ундина — самая алчная из алчных.
Урсула отпирает дверь, щёлкает выключателем и стоит, глядя на существо, с которым когда-то делила утробу.
На полу лежит матрас. Химический туалет. Пара упаковок бутилированной воды.
Вот и все удобства, до которых Ундина может дотянуться.
И это больше, чем она заслуживает.
Ундина прикована стальным кольцом к левой ноге. От кольца тянется цепь к рым-болту, намертво вбитому в пол.
Готовя это праведное заточение, Урсула заранее установила рым-болт и подготовила помещение.
В нескольких футах за пределами досягаемости Ундины стоит прямой стул с жёсткой спинкой. Урсула ставит на пол рядом с ним небольшой холодильник для пикников.
Ундина лежит на боку на матрасе — в никакущих брюках и никакущей блузке, купленных в каком-то третьесортном магазине, — в том, в чём она была, когда пришла ужинать к Урсуле шестнадцать дней назад.
— Не притворяйся, сестрёнка, — говорит Урсула, усаживаясь на стул. — Я знаю, что ты не спишь.
Урсула старше Ундины на пятьдесят секунд. Но мудрее — на десятилетия.
Ундина открывает глаза. Они того же синего цвета, что и глаза её близнеца.
Когда-то смотреть на Ундину было всё равно что смотреть в зеркало.
После более чем двух недель без еды Ундина бледна. Тёмные круги под глазами. Провалившиеся щёки.
Волосы у неё сальные, прилипшие. От неё пахнет застоявшимся потом.
Она больше не равна Урсуле внешностью. Если вообще когда-нибудь была равна. Ей всегда недоставало определённой… живости.
С каждым днём Ундина будет становиться всё более жуткой, пока внешнее не сравняется с внутренним. Это тоже будет справедливостью.
— Встань, — приказывает Урсула.
Ундина по горькому опыту знает, что с ней будет, если она ослушается.
Она скатывается с матраса, цепь звякает. Встаёт на четвереньки. С опущенной головой замирает.
Во всей её фигуре — воздух глубокой усталости, поражения.
Урсула подаётся вперёд, ожидая, что сестра заплачет.
Но Ундина удерживает слёзы. С трудом поднимается на ноги.
— Голова кружится? — осведомляется Урсула.
За молчание бывают последствия. Поэтому Ундина говорит:
— Да. Кружится.
Голос у неё слабый. Тонкий. Жалостливый? Возможно. Но недостаточно, чтобы удовлетворить сестру.
— Головокружение — от дефицита витамина B-12. Анемия, — поясняет Урсула. — В ушах звенит?
— Да.
— Снова B-12. Судороги в ногах?
— Да.
— Дефицит калия. Отказа органов пока нет, но он будет. Уже хочешь умереть?
— Нет.
— Захочешь достаточно скоро.
Урсула — сестра практичная. Она планирует. Взвешивает причины и последствия, сопоставляет одну стратегию с другой. Её ведут рассудок, факты, цифры.
Ундина — мечтательница. Поэт и художник, успешная в обоих искусствах. Она предпочитает эмоции разуму. Её всегда хвалили за воображение.
И всё же ей не хватило воображения представить, что в тот вечер, когда она пришла к сестре, в вино будет подмешан хлоралгидрат.
Она очнулась здесь — прикованная.
Теперь Урсула достаёт из холодильника маленькую бутылку хорошего пино гриджио, охлаждённую синими гелевыми охлаждающими пакетами. Кусок шампанского чеддера Dietz & Watson. Маленький нож.
В холодильнике есть ещё и два пистолета.
Она снимает восковую корку с сыра и нарезает себе небольшие кусочки.
Ундина смотрит. Если она не будет смотреть, её накажут.
Поедая ломтики чеддера прямо с лезвия ножа и запивая вином из бутылки, Урсула получает удовольствие не только от вкуса, но и от грубоватой, неотшлифованной манеры, с которой она это делает.
Чувствительная Ундина всегда думала — хотя никогда не решалась сказать это вслух, — что Урсула неэлегантна, груба, даже примитивна, вульгарна.
Но у кого есть сыр и вино, а у кого — нет?
— Твоя беда, — заявляет Урсула, — в том, что ты не понимала, как хорошо тебе жилось.
Ундина молчит. Часть её наказания — выслушивать наставления о собственных недостатках.
— Твоя беда, Ундина, в том, что ты всегда слишком высоко себя ставила. Ты воображала, что умнее, чем есть. Ты вообще не умная.
Немного сыра. Немного вина. Немного злобы и воздаяния. Весьма удовлетворительная трапеза.
Урсула продолжает:
— Твоя беда в том, что у тебя было всё — и всё равно тебе хотелось ещё.
Ноги Ундины дрожат от усилия, с которым она удерживается стоя. Она говорит:
— Я прощаю тебя за это.
— Я же сказала тебе: извинениями ты у меня ничего не добьёшься. Вообще ничего.
— Я не извиняюсь. Я прощаю тебя за то, что ты делаешь.
— Не смей снова туда лезть, — предупреждает Урсула. — Не смей.
Долгое молчание. Урсула сдерживает ярость.
Иметь дело с Ундиной всегда было невыносимо. Она была невозможным ребёнком — настолько уверенным в своей добродетели и настолько довольным ею. На самом деле она — алчная сучка.
Ундина осмеливается повторить:
— Я прощаю тебя.
Поставив на пол вино, сыр и нож, Урсула достаёт из холодильника для пикников один из пистолетов.
7
Настроение Пого — хорошее ли, плохое — событиями расшевелить было нелегко. Он не был флегматиком, но был спокойным и ровным; не бесстрастным, но в целом безмятежным. В компании Макани он обнаруживал, что держит себя ещё заметно увереннее, чем обычно. Может, она привезла с Гавайев неторопливый дух островов. Но он подозревал, что она действовала бы на него так же, даже если бы выросла в Нью-Джерси. Она влияла на него тем, какая она есть, чем она является, и тем, чем они вдвоём однажды могли бы стать. Рядом с ней он при любых обстоятельствах оставался собранным.
Даже когда на кону была жизнь женщины и предстояло примерить на себя геройские ботинки, Пого и Макани сделали паузу — пообедать и изучить то, что дал им Саймон Майкл Хантер, хакер, который охотится на хакеров. Только олух или вэлли-ковбой, совсем не чувствующий серф, ринется в волны после предупреждения, что акулы сбились в стаю, — или, в данном случае, что где-то рядом бродит Большая Белая Сука, убивающая сестру.
Макани с извращённым упрямством захотелось пообедать в прибрежном парке вдоль Океанского бульвара, в Корона-дель-Мар, там, где утром она столкнулась с Урсулой Джин Лиддон. Ей казалось: если снова оказаться на этом месте, память подбросит какую-нибудь важную деталь, которую она упустила, — и Пого согласился.
В пиццерии они раздобыли пиццу с тремя сырами, крабом и чёрными оливками, бутылки холодного чая и бутылку воды для пса. Через пять минут они уже сидели на скамейке в парке, откуда открывался вид на Тихий океан, — и под заворожённым взглядом Боба.
У Макани было правило: не кормить своего пса слишком большим количеством человеческой еды, но у Пого было правило: не отказывать ему слишком часто. Налив воду в складную тканевую миску, Пого отдал Бобу два узких ломтика тонкой пиццы — и лабрадор уничтожил их с пылесосной эффективностью. Боб не брезговал попрошайничать, но достаточно хорошо знал меру, чтобы не тратить на третью порцию больше нескольких секунд; после этого он подошёл к близкому ограждению, положил подбородок на горизонтальную перекладину и уставился вниз на море, пенившееся у берега под обрывом.