Калитка в заборе была заперта на цепь, но невысокой.
Баллиста перекинула через свёрнутую тогу и полезла следом. Он спотыкался, спускаясь по склону. Над ним возвышалась южная стена памятника. Если она когда-то и была расписана, то века непогоды стерли её до голого мрамора. Полу-
В тумане мерцали памятные рельефы: замысловатые скульптурные изображения листвы – аканта и лотоса – увенчанные торжественной процессией мужчин в тогах и женщин в чопорных костюмах. Было четверо детей. Один, с длинными волосами варвара, вцепился в свисающий край одежды сурового римлянина. Матрона ободряюще положила руку на голову мальчика. В юности этот образ опечалил Баллисту. Он пробудил в нём заботу и любовь, которых не было в его жизни юного заложника в чужом городе.
Он обошёл храм с западной стороны и поднялся по ступеням ко входу. Над его головой Эней готовился принести в жертву свинью, а волчица вскормила Ромула и Рема. Внутри Баллиста прислонился спиной к стене, снял сапоги и укрылся тогой, словно одеялом.
Отправляй её обратно по частям. Он пытался выкинуть женщину из головы. Мысли были прерваны, они приходили и уходили непрошено. Пий Эней исполнял свой долг перед семьёй и богами. Ужасный хруст сломанной руки сутенера.
Его вой боли. Зверь, дарующий доброту беспомощным младенцам. Женщина в темноте, мужчины хрюкают на ней.
Рассказали ли они ей, что её ждёт? Эта утончённость жестокости могла бы понравиться Диомеду. Для Баллисты египтянин был никем.
Но, как и сказал Диомед, до рассвета оставалось еще несколько часов.
Баллиста сбросил тогу, с трудом натянул сапоги и, поднявшись на ноги, накинул тогу на плечи, словно плащ.
Однажды Калгак сказал, что для человека нет ничего хуже, чем проснуться и спросить себя, кто он такой.
*
«Как вы сказали, до рассвета еще несколько часов».
Диомед похлопал Баллисту по спине. «А что может быть лучше, чем провести время с выпивкой и в хорошей компании?»
Остальные разбойники были менее экспансивны.
«Твой дозорный спал», — сказал Баллиста.
«Бесполезный ублюдок», — Диомед повернулся к одному из своих людей.
«Выходите и надерите ему задницу. Эти египтяне, должно быть, подозревают, что их сучка у нас». Он жестом попросил одну из служанок принести ещё вина.
«Не для меня, — сказал Баллиста. — Мне понадобится здравомыслие».
На самом деле я думал, что женщина могла бы меня заточить, перед тем, что предстоит сделать на Мульвийском мосту.
«Он знает, что ты придешь, твой друг?»
«Не совсем. Но я знаю, что он придёт».
«Только то, чем ты поделился с друзьями, останется твоим навсегда».
Диомед сказал: «Было бы легче, если бы несколько из нас пошли с нами».
«Это касается и личного. Можно назвать это долгом чести. Ещё одно дело, которое мне нужно сделать самостоятельно, прежде чем я присоединюсь к вашему братству».
Лицо Диомеда было непроницаемым, словно у плохо сделанной статуэтки.
Странно, что люди, чуждые чести, все равно могли уважать это имя.
«Что касается совместного пользования», — Баллиста постарался казаться компанейским,
«Есть ли кто-нибудь с египтянкой?»
«Она нас измотала. Думал, пора, но угощайся, пока мы ее не зарезали».
Баллиста развязала узлы, удерживавшие хижину. Дверь была прочной, несомненно, украденной со стройки или купеческого двора. Само убежище было хлипким, сколоченным из разношёрстных досок. Окон не было. Внутри горела глиняная лампа. Пахло вином, потом и совокуплением. Женщина лежала на грязном соломенном тюфяке, обнажённая. Её шея, грудь и бёдра были в пятнах от пощёчин и покрыты царапинами и укусами. Она не смотрела на Баллисту, а смотрела в потолок. Баллиста запер за собой дверь.
Её взгляд был прикован к балкам, пока Баллиста сидела на том, что казалось кроватью. Она не вздрогнула и никак не отреагировала, когда он наклонился к ней.
«Не издавай ни звука».
Она не ответила, ее взгляд все еще был устремлен, возможно, на что-то отсутствующее.
Баллиста подумал, не помутили ли её разум страдания. Баллиста против своей воли обратил внимание на форму её груди, на большие, плоские соски. Философы, утверждавшие, что звериное начало – врождённое, были правы.
«Я пришел, чтобы вытащить тебя», — прошептал он.
Она посмотрела на него, по-видимому, не понимая.
«Когда я вернусь, не кричи, будь готов бежать».
Наконец она заговорила: «Тебя послал Гор?»
«Нет». Он понятия не имел, был ли Гор ее мужем или божеством.
«Тогда почему?»
«Я сам не уверен».
Баллиста подождал некоторое время, но, когда он вернулся к огню, его снова встретили неизбежными грубыми замечаниями по поводу краткости его визита.