Окон на лестнице не было. Уборщик одолжил Баллисте крошечную глиняную лампу. Масло, которое она горел, было вонючим и давало больше дыма, чем света. Тусклый свет освещал покрытые пятнами и трещинами стены. Пока Баллиста поднималась по неровной лестнице, скрюченные фигуры кряхтели и ёрзали под пролётами. Из-за спящей матери выглянул ребёнок.
Лестничная площадка на втором этаже была пуста. Две закрытые двери, хлипкие на вид и провисающие на петлях, вели в квартиры. Чем выше поднимался дом, тем менее комфортным было жильё. Наверху, на шестом или седьмом этаже, располагались мансарды, пригодные разве что для крыс, прямо под черепицей.
Пространство под следующими ступенями было неприятно запачкано запахом мочи и чужого совокупления. Нищему выбирать не приходится. Баллиста сжался в тесноте. Он свернул плащ, как подушку, и положил рядом нож. Привратник заметил кошельки на его поясе, и, возможно, он был не единственным в здании, кто испытывал искушение ограбить спящего.
Вытащив лампу, Баллиста попыталась устроиться поудобнее.
Ноги у него были слишком длинными для этого пространства, и ему пришлось высунуть их в коридор. Сон казался невозможным. В почти полной темноте он перебирал в памяти события, произошедшие в преторианском лагере. Скарпио сообщил преторианцам, что у городской стражи есть приказ об его аресте, и, конечно же, они попытались его задержать. Волузиана там не было. Знал ли префект претория об обвинениях? Если знал, то, без сомнения, был бы удивлён. Давным-давно Волузиан и Баллиста вместе сражались при Сполетии, в битве, которая привела Галлиена и его отца Валериана на трон.
Однако события той ночи подтвердили обвинения
Поджоги и убийства. Баллиста был не первым солдатом, взбесившимся в городе. Жизнь, полная насилия, могла привести к непредсказуемым последствиям. Долг преторианского префекта — поддерживать порядок на улицах Рима. Действия его людей не обязательно подразумевали, что Волузиан был причастен к заговору. Префект находился на Палатине, рядом с Галлиеном. Ни с одним из них сегодня вечером связаться не удалось.
Баллиста ёрзал, но утешение ему не давалось. Галлиен и его свита не покидали дворец, направляясь в Колизей, до третьего часа дня. Они шли по улицам, но, едва начав движение, попадали под охрану. Некоторые императоры были более сговорчивы, но Галлиен не желал, чтобы его беспокоили просители при пересечении города. Баллиста слышал, как он приводил в пример Марка Антония. Раздраженный просьбами, Антоний остановился, любезно улыбнулся, собрал написанные прошения в складки тоги и бросил их в Тибр. По крайней мере, Галлиен не приказывал страже избивать тех, кто осмеливался к нему приблизиться, как это делали некоторые тираны. Когда он добирался до самого Колизея, охрана была усилена. Император мог показаться подданным на Играх, даже подшучивать над ними через глашатая, но без разрешения никто не мог приблизиться к императорской ложе.
Это должно было произойти до того, как Галлиен покинет дворец. Как и в случае с таможенным постом у моста, Баллиста пытался использовать ритм римского дня. На рассвете сотни, а иногда и тысячи горожан толпились по узким улочкам, ведущим к Палатину, заполняли большой вестибюль и приёмную перед воротами. Под видом того, что все шли просто засвидетельствовать своё почтение, но каждый надеялся привлечь внимание императора, получить какую-нибудь милость или подарок. Если бы ему удалось затеряться в толпе, проскользнуть мимо преторианцев и попасть во дворец, он мог бы подкупить привратника, чтобы тот передал послание Деметрию. Греческий юноша, бывший секретарь Баллисты, был фаворитом императора и мог бы…
Обеспечить ему доступ к Галлиену. Что бы ни говорили о привычках императора, Баллиста знал, что в критических ситуациях Галлиен отбрасывал свою праздность и действовал молниеносно.
Несколько слов, и император был бы спасён. Несколько слов, и семья Баллисты осталась бы жива. Но сможет ли он пройти мимо стражи? Высокий и широкоплечий, со светлыми волосами до плеч, он выделялся в римской толпе, северный варвар до мозга костей.
Глаза Баллисты привыкли к рассеянному свету, проникавшему с лестницы от лампы привратника.
Известковая побелка на стенах имела бледный, шершавый оттенок. Ему нужно было скрыть свою внешность. У него не было сменной одежды, и с его ростом и телосложением ничего нельзя было поделать. Но вот с волосами было совсем другое дело. Даже под накинутым капюшоном плаща они были видны. Он выполз из своего убежища, сел, раскинувшись на полу, и поднял нож.