Жёлто-серые, двухэтажные, они возвышались над собравшейся толпой. Это также было добрым предзнаменованием.
Здесь время от времени, в тщательно срежиссированных шествиях, императоры появлялись во всем своем величии. Со своего трона, богоподобные и человеколюбивые, они раздавали верноподданным дары, пожертвования в честь годовщин и побед. Некоторые из них были настоящими, другие – выдуманными, когда считалось, что лояльность нуждается в подкреплении твердой валютой. В Зале Свободы, слева, рабы обретали свободу, и, даруя ее своим хозяевам, они доказывали свое великодушие себе и миру.
Хотя здесь, должно быть, ждало по меньшей мере сто человек, как рабов, так и свободных, из-за размеров базилики она казалась почти необитаемой. Баллиста пересекла зал, его сапоги…
ступая по замысловатым узорам из фиолетового, жёлтого, красного и чёрного мрамора. Привезённые из самых дальних уголков империи – Нумидии, Фригии и Египта – эти камни утверждали всеобщее господство Рима.
Через одну из задних дверей Баллиста вышел во двор, где возвышалась колонна Траяна. Он повернул налево и вошел в императорскую библиотеку, посвященную латинской литературе.
Дежурный на входе бросил на него странный взгляд.
Баллиста сдернула шапку. Маскировка, сработавшая в одном месте, привлекла внимание в другом. И правда, почему раб, только что получивший свободу, бросился заглядывать в книгу?
Баллиста поднялся на второй этаж. Он хорошо знал библиотеку с юности. Запах кедрового дерева, папируса и пыли напоминал ему о досуге и безопасности, о погружении в иные миры.
Тайком засунув кепку в книжный шкаф, он сел на галерее, возвышающейся над колонной. Человек должен был где-то быть, и библиотека не была очевидным убежищем для беглеца. Здесь он был в такой же безопасности, как и везде.
На столах лежали экземпляры «Комментариев Траяна», как и полжизни назад, когда Баллиста был молод. Он взял один из них и развернул. Чтобы не выделяться, в библиотеке нужно было читать или писать.
Сармизегетуза, Бландиана, Гермисара, бесконечный список дакийских топонимов и сухая проза не могли удержать его внимания. Он выглянул в окно.
Колонна Траяна всегда озадачивала Баллисту. Огромная спираль рельефа изображала «Комментарии к походам» императора. Однако, несмотря на всю свою художественность, визуальное повествование было нечитаемым. Стоя внизу и глядя вверх, как бы остро ни было ваше зрение, как бы вы ни вытягивали шею, вы не могли бы разглядеть фигуры наверху. С того места, где сидел Баллиста на втором этаже, он не мог видеть фигуры у основания. И
не было возможности следить за историей, разворачивающейся в колонке.
Баллиста изучал сторону, обращенную к нему. Римляне шли строем, пересекали мосты, разбивали лагеря, разбивали даков. Траян был изображён в стратегически важных точках.
Превосходя других, обладая божественным спокойствием, он наблюдал за всем, но сам никогда не вступал в битву. Послание было очевидным: сопротивление бесполезно; Рим всегда победит; подобно божеству, император присутствовал повсюду.
Давным-давно Баллиста присутствовал здесь на лекции. Софист предложил иное прочтение. Оно основывалось на изображении варваров-союзников, сражающихся за Рим. Иностранец, рассматривающий колонну, утверждал софист, воспримет её как вдохновляющее послание. Он отождествит себя с восхождением от враждебного дикаря к союзнику Рима, а затем к рядовому солдату вспомогательных войск и, наконец, к легионеру-гражданину. Почему бы, подумал Баллиста, следуя этой логике, не стать легионером, офицером, а затем сенатором или даже императором?
Баллиста смотрела на даков, мужественно сражавшихся насмерть, на мужчин, предпочитавших самоубийство покорности, и – в самом верху – на мужчин, женщин и детей, бегущих из горящих домов. Как писал историк Тацит, римляне создают пустыню и называют это миром. Некоторые варвары всегда предпочитали стать беженцами, теряя всё, прежде чем лишиться свободы.
Баллиста понимал, что если думать таким образом, то в глазах римлян он заклеймется как неисправимый варвар, неспособный на рациональное мышление, неспособный понять преимущества цивилизации и римского правления, немногим лучше животного.
Баллиста знал, что это неправда. После всех этих лет в империи он стал наполовину римлянином. Его больше не принимали на родине, но и в империи он всё ещё не был полностью принят. Он находился между двух миров, выделяясь в обоих. Конечно, здесь, в Риме, он выделялся физически. Ему нужно было изменить свою внешность.
«Маркус?» — протяжный тон, свойственный высшему классу, был ему знаком.