Вечером двадцать девятого ноября во время штурма — никто не мог бы сразу сказать, сколько их было за эти месяцы, — в город залетела стрела с письмом из вражеского стана. Это было послание от Сулеймана, адресованное простым жителям Родоса, в котором их призывали сдаться. Если они продолжат оказывать сопротивление, то, когда город падет, их убьют.
Четвертого декабря генуэзец с белым флагом вышел из турецкого лагеря и спустился в ров перед оверньским участком; он обратился с просьбой поговорить с Великим магистром. Глядя вверх на Л’Илль-Адана, который появился на стене, генуэзец сказал, что султан призывает их достойно сдаться, чтобы сохранить жизни горожан. Великий магистр ответил очень кратко:
— Уходи!
Шестого декабря генуэзец появился снова, на этот раз прося разрешения доставить письмо другому генуэзцу по имени Маттео, который был среди осажденных. Солдаты, находившиеся на крепостных стенах, откликнулись на его просьбу, но письмо, отправленное со стрелой, предназначалось не Маттео. Это было адресованное Великому магистру письмо от султана, содержание которого ничем не отличалось от устного обращения двумя днями ранее. Л’Илль-Адан не стал на него отвечать.
Восьмого декабря албанский наемник покинул форт Святого Георгия, который был ближе всего к врагу, и перебежал в турецкий лагерь. Позже он появился у дальнего края рва и крикнул, что у него письмо для Л’Илль-Адана от Сулеймана. На этот раз защитники крепости даже не передали послание. После этого всем, кто находился на стенах или фортах, было запрещено разговаривать с любым представителем вражеского лагеря.
Однако мирные жители испытали потрясение. Пока султан делал попытки договориться с Великим магистром, боевые действия не прекращались. Артиллерийские обстрелы и минные взрывы стали ежедневными. На стенах не прекращались рукопашные схватки.
Гражданское население Родоса можно было разделить на три группы: европейское католическое меньшинство, греческое православное большинство и некоторое количество евреев. Среди католиков были генуэзцы, торговцы из Франции, Испании и Венеции. Хотя, строго говоря, они принадлежали к европейцам, большинство из них относилось к семьям, которые прожили на острове более ста лет и торговали отсюда с Востоком. Они были сильнее связаны с Родосом, чем с родиной. Однако, подобно грекам и евреям, они не разделяли с рыцарями их готовность умереть за остров.
Жители Родоса охотно помогали обороне. В конце концов, рыцари защищали их от мусульман. Теперь, когда эта защита стала сомнительной, необходимость поддерживать иоаннитов отпадала. В те времена способность правителей защитить подданных лежала в основе их взаимоотношений.
К тому же греки и евреи Родоса, казалось, неожиданно вспомнили, что на землях, которые находились во власти необъятной Османской империи, жило огромное количество их собратьев. О султане Сулеймане говорили как о монархе, который всегда держал слово и избегал неразумного насилия. Все это способствовало тому, что родосцы постепенно склонялись к тому, чтобы сдаться. Влиятельные жители города заявили об этом настроении местного населения греческому православному епископу.
Вечером девятого декабря, пока на улице бушевал шторм, во дворце Великого магистра собрался совет. В тот вечер здесь присутствовали не только постоянные члены совета, но и католический архиепископ, греческий православный епископ и два представителя от населения. Одним из них был грек, крупнейший землевладелец на острове. Второй мужчина по имени Милези был родом из Бергамо. Он поселился на Родосе в ранней молодости и на протяжении последних десяти лет служил ордену. Он объезжал в Европе разные поместья, принадлежавшие ордену, и собирал причитавшийся иоаннитам доход. Он продавал награбленное рыцарями-пиратами и оплачивал строительство новых галер; он даже закупал обмундирование и пшеницу. Он знал все об их внутренних делах, и поэтому на его практичность можно было рассчитывать. Возможно, именно из-за его присутствия собрание в тот вечер проходило в приглушенных тонах, хотя можно было ожидать горячих споров.