Барбариго стоял на палубе и прощался с провожавшими, как вдруг узнал в толпе женщину, которую любил. Он сам себе удивился, как смог ее различить. Но она, казалось, выделялась среди всей массы, теперь он больше никого, кроме нее одной, и не видел. Он поймал и удерживал взгляд Флоры, понимая, что по-настоящему любит ее. Ее сынишка стоял рядом и, как и все вокруг, кричал и махал руками.
Когда стало известно, что Барбариго станет правой рукой главнокомандующего, когда назначили день отплытия, мальчик умолял Агостино взять его с собой. Ведь говорили, что Паскалиго, капитан одной из сопровождавших Барбариго галер, берет с собой двенадцатилетнего брата.
Но Агостино категорически отказал мальчику, ссылаясь на то, что тому исполнилось всего одиннадцать. Конечно, мальчишка утверждал, что скоро ему тоже исполнится двенадцать лет, как и этому счастливчику, брату Паскалиго.
Однако Барбариго был неумолим. «В таком возрасте, — доказывал он, — даже один год имеет огромное значение».
Мальчик был расстроен, но больше не настаивал. И дело было не только в возрасте. Барбариго чувствовал сердцем, что сыну лучше было остаться с матерью.
В тот вечер, когда Агостино сообщил о том, что скоро ему предстоит уехать, Флора не проронила ни слезинки. Она лишь произнесла глухим голосом: «Если с тобой что-то случится, я этого не переживу». До того как Барбариго появился в ее жизни, она жила одна и сама растила сына. Но теперь, прикипев к нему всей душой, женщина утратила былое мужество.
Он уходил на войну, а потому не хотел обнадеживать ее пустыми фразами. Барбариго и сам не знал, что его ждало там. И если бы он взял с собой ее сына и с мальчиком бы что-то стряслось, Флора этого горя точно не перенесла бы. Однако случись что-либо с Агостино, она нашла бы в себе силы жить дальше, пока сын остается рядом. Барбариго не взял бы мальчика, даже если бы тому было шестнадцать.
Он не мог сказать Флоре и ее сыну, когда вернется, ибо сам этого не знал. А они и не спрашивали. Но зато он обещал писать.
Эти письма были единственным, что с трудом давалось Барбариго на Корфу. Он без проблем исполнял свои служебные обязанности: участвовал в восстановлении здешней крепости, в подготовке артиллерии, пополнении пороховых запасов, починке галер. На Корфу было особенно легко работать, поскольку моряк мог доверять местным жителям, как своим. Да и послания писать он тоже привык. Ведь в качестве заместителя главнокомандующего он должен был отправлять ежедневные отчеты правительству в Венеции. Но когда доходило до того, чтобы написать мальчику и его матери, он каждый раз не знал, с чего начать. А дни между тем проходили…
Наконец Барбариго решил писать им так, как он обычно составлял доклады — с перечислением всех событий за день: о том, кого встретил, куда съездил и т. д. Понимая, что письма могут перехватить враги, он, естественно, никогда не упоминал о секретной информации. И когда у него накапливалось достаточно таких листов, он отправлял их обычной почтой одним из скорых кораблей, отплывавших в Венецию каждые два дня. Единственным намеком на нежность в этих суховатых письмах была подпись в конце: «С любовью — ваш Агостино».
И все же эти нарочито пресные послания бесконечно радовали Флору. Ее же ответные письма очень напоминали подробные дневниковые записи. Каждый раз, когда Барбариго читал их, у него перед глазами возникала картина жизни Флоры и ее мальчика, жизни, наполненной взаимной любовью и привязанностью.
Константинополь. Весна 1571 года
Венецианский посол Барбаро лишился свободы ровно год назад, весной 1570 года — 5 мая, если точнее. Специально выделенный отряд янычар, имперских охранников при султане, явился в тот день в посольство Венеции в Пера. Командир отряда громко зачитал приказ, в котором говорилось: посол и вся его свита признаны представляющими опасность для государства, а посему будут заточены в здании посольства.
По правде сказать, Барбаро не ожидал такого послабления. Он полагал, что с началом войны турецкое правительство, не признававшее дипломатической неприкосновенности, сразу же закроет посла и весь его штат в крепостной тюрьме Румели-Хисари, что протянулась вдоль Босфора. Но турки ограничились тем, что просто запретили покидать здание посольства. Это подбодрило венецианца и убедило его, что османский двор не был намерен окончательно рвать отношения с Венецией.
В одно утро к посольству пришли работники и заколотили досками окна. С тех пор в здании было так темно, что даже днем приходилось зажигать свечи. Но главное — дипломатов не бросили в тюрьму. К тому же посол, как и прежде, отсылал отчеты на родину и поддерживал связь с великим визирем Сокуллу.