— Завтра утром вся армия передвинется на расстояние в четыреста метров от стены.
Причины такого изменения приказов были неясны далее самому великому визирю. Но Турсун, никогда не отлучавшийся от своего господина даже на мгновение, все понял.
В течение первого дня устройства лагеря, когда был сооружен лишь шатер самого султана, а все прочие только ставились, явилась группа генуэзских представителей во главе с магистратом Ломеллино, чтобы приветствовать Мехмеда. Во время аудиенции внимание повелителя по какой-то причине сосредоточилось на одном-единственном человеке, которого он попросил остаться после ухода остальных. Этот человек, которого то ли застала врасплох неожиданная вежливость повелителя, то ли движимый беспокойством о судьбе генуэзской колонии, добровольно и правдиво ответил на все вопросы.
В ходе этого расспроса Мехмед узнал: хотя византийская армия тоже имела несколько пушек, сплошь и рядом бывало так, что при поджигании фитиля не только не происходило выстрела, но само орудие взрывалось, разрушая участок стены, на котором оно было установлено.
То сообщение совпадало со сходной оценкой итальянского ученого и знатока древностей Чириако д’Анкона, который был хорошо знаком с положением дел в Константинополе. Его султан недавно принял как почетного гостя.
То, что вражеские пушки не представляли никакой угрозы, было единственной причиной переноски лагеря под стены города. Разумеется, легче передвинуть лагерь сразу на расстояние 400 метров от стен, а не заставлять солдат делать это дважды. Даже Турсун не мог понять, почему султан сделал это.
Однако стало ясно, что атмосфера при дворе султана полностью отличалась от той, к которой привыкли при покойном правителе. Турсун знал: советники и слуги больше боялись его господина, чем любили его. Поистине загадочным оказывалось то, что все, от придворных до последнего пешего воина, служили Мехмеду, словно его собственные руки и ноги. Армия из 150 000 человек раз за разом трижды устанавливала лагерь без каких-либо беспорядков или жалоб.
Приблизившись на расстояние 400 метров, они почувствовали почти физическое ощущение подавленности из-за огромных размеров городской стены. Утром 7 апреля Турсун сопровождал султана, который делал смотр всей армии после того, как лагерь был окончательно разбит. Фаворит заметил группу военачальников, смотревших на них с высоты внешней стены близ военных ворот Святого Романа. В центре группы находился всадник верхом на белом коне, в темно-красном плаще, развевавшимся по ветру. Несомненно, это был сам император.
Казалось, Мехмед тоже заметил его. Он дерзко направил своего черного коня к стене, и юному пажу оставалось только последовать за ним.
Если Мехмед II и отличался молодой отвагой, он все же был не таким человеком, чтобы забыть о предосторожностях. Султан не подъезжал к стене настолько близко, чтобы стать досягаемым со стороны врага.
Посмотрев некоторое время на человека на вершине стены, он повернул коня. Турсун, тоже повернув коня, чтобы последовать за ним, услышал, как султан пробормотал себе под нос:
— Похоже, правитель империи никуда не ходит без своего белого скакуна.
Тяжелая тишина надолго воцарилась среди жителей и защитников Константинополя после прибытия врага. Церковные колокола не звонили во время службы. Даже люди на улицах, казалось, старались двигаться как можно тише. Все, что было слышно, — это шум, издаваемый вражеской армией, продвигающейся вперед под городскую стену, неразборчивый гул, похожий на шум ветра.
Николо, затаив дыхание, смотрел сквозь брешь в Харисийских воротах, как турецкие солдаты распространяются по равнине под ним, словно вода во время паводка. Как и все остальные, включая и командование западных войск, он не понимал, почему турки дважды раз за разом переносили свой лагерь.
Хотя ему случалось до того видеть турецких солдат, Николо не мог не удивиться тому, сколь бедным было обмундирование их командиров. Ни один из них даже не носил доспехов. У простых солдат дело, само собой, обстояло еще хуже.
Напротив, доспехи защитников были столь хороши, что могли бы послужить образцом искусства западных оружейников. Сверкающие, словно серебро, стальные кирасы воинов, выстроившихся на гребне стены, представляли собой великолепное зрелище. С первого взгляда было видно: это миланские доспехи высочайшего качества, хотя носили их по большей части не венецианцы и не генуэзцы, а византийцы.
Венецианские и генуэзские купцы привозили доспехи в Константинополь из Милана, славящегося своими оружейными мастерскими на весь Запад.