Несмотря на наличие нескольких фактов, которые Николо вспоминает не совсем точно, и, пожалуй, нескольких вспышек неприязни к генуэзцам, его «Дневник осады Константинополя» остается единственным наиболее достоверным отчетом о последних днях Византийской империи.
Учитывая постоянную двусмысленность действий генуэзцев во время осады, возмущение Николо кажется вполне терпимым для записок такого рода. На самом деле оно скорее делает повествование более оживленным.
Джустиниани храбро сражался на передовой. Несмотря на его молодость и на то, что он был наемником, сражавшимся ради выгоды, этот человек стал единственным генуэзцем, завоевавшим искреннее уважение и венецианцев, и греков. А они по большей части питали к генуэзцам весьма смешанные чувства. Однако при всем к нему уважении с их стороны, оно полностью исчезло из-за трусости, проявленной им в последние часы битвы.
Когда Джустиниани перенесли на его собственный корабль, ему была оказана помощь. Его судно покинуло Золотой Рог вместе с остальными. Вместе с ними оно до вечера простояло за заградительной цепью, ожидая отставших. За это время он не мог не заметить странной атмосферы, окутавшей город после того, как стена была взята, или того, как другие западные суда, по-прежнему запертые в бухте Золотой Рог, были атакованы и разграблены турецкими кораблями.
Хотя его наемники по-прежнему относились к нему с уважением, несмотря на поступки, матросы на борту корабля, тоже генуэзцы, не могли скрыть своего смущения, вызванного постыдным поведением Джустиниани. Вероятно, это ранило гордого командира больнее, чем турецкие стрелы.
Через три дня после ухода из Константинополя Джустиниани скончался на борту своего корабля.
Для другого генуэзца, магистрата Галаты Ломеллино, дни, последовавшие за падением Константинополя, оказались ужасными из-за смешанного состояния тревоги и беспомощности, в котором он пребывал.
29 мая, сразу после получения известия о том, что османские войска прорвали оборону городской стены, Ломеллино послал гонца султану, прося его об официальном подтверждении нейтралитета Галаты. Мехмед согласился принять гонца, но ничего не ответил.
Спустя два дня султан призвал к себе представителя Галаты и приказал колонии сдаться. Ради соблюдения приличий представитель скрепил печатью мирный договор с Заганом-пашой. Там оговаривалось: колония будет управляться советом старейшин, избранных жителями. Но поскольку все без исключения действия должны были получать разрешение турок, это оказалось равносильно капитуляции.
На следующий день явился сам Ломеллино, чтобы подписать договор. Еще через день в Галату прибыл турецкий полк, чтобы срыть стены поселения. Жители колонии лишь молча смотрели на происходящее. В течение двухсот лет генуэзцы пользовались привилегированным положением среди всех западных торговцев, находившихся в Константинополе. А теперь в один день стена, символизировавшая их гордость, была разрушена без следа, кроме одной башни — самой высокой точки в колонии.
Если Венеция, как говорили, потеряла 400 000 дукатов из-за падения города, то генуэзская колония потеряла по меньшей мере 500 000 дукатов. А с учетом утраченной недвижимости эта сумма составляла более миллиона.
Венецианцы перенесли основной объем своей торговли с востоком Средиземноморья в Александрию, чтобы избежать войны с Генуей. Но сама Генуя вложила большую часть своих средств в торговлю с Причерноморьем и Константинополем. Уничтожение Византийской империи нанесло роковой удар всей генуэзской экономике.
Беды Генуи на этом не закончились: в 1475 году Мехмед захватил Каффу, а в 1566 году Османская империя подчинила себе остров Хиос, фактически отрезав генуэзских торговцев от востока Средиземноморья. В какой-то степени именно необыкновенная жажда завоеваний молодого турецкого деспота побудила прекрасных моряков, какими были генуэзцы, направить свое внимание сначала на запад Средиземноморья, а затем — на Атлантический океан.
Магистрат Ломеллино, который был честным, хотя и нерешительным человеком, пережил свои собственные горести. Его племянник, которому он хотел оставить свое дело, был схвачен османами, его вынудили перейти в ислам. На самом деле смена религии была практически необходимостью, чтобы продолжать вести дела в городе. И немало генуэзских купцов пошли на это. Стойкие в своей вере христиане, отказавшиеся обратиться в ислам (многие из них были друзьями Ломеллино и цветом генуэзского поселения), стали рабами. Ломеллино не спал ночей, пытаясь придумать, как бы поскорее изыскать деньги им на выкуп.