– Даниель!
Свет вокруг начал тускнеть без видимой причины, где небо, где земля не ясно, и солнца нет, и теней тоже нет. Малой вертел головой из стороны в сторону, не способный понять, откуда же берется свет и почему он гаснет.
Чуть ближе, и снова с неизвестной стороны: – Даниель!
Наконец свет полностью погас. Малой перестал вертеть головой в полной темноте, но мечущимся глазам всё еще не за что было зацепиться. Вдруг увидел маленькую руку, тянущуюся к нему из темноты, и, недоверчиво, потянулся в ответ. В момент прикосновения глаза мгновенно привыкли к послезакатному мраку, он очутился в коротком, но широком проулке, под каменной аркой с неровно вымощенной брусчаткой.
– Даниель! Надо бежать! – кричал Стефан почти в упор, дергая за кисть Даниеля, и рука его вовсе не была маленькой, как казалось до этого, – давай, бежим Даниель!
Споткнувшись о бесформенный мешок, чуть не упал, но поспешил за другом. Холодный неприятный ветерок свистел в ушах и трепал длинные волосы. Он пробежал всего две дюжины шагов, перешел на быстрый шаг, и ветра почти не стало. Липкие, мокрые кулаки всё еще ощущали эхо ударов.
– Бежим, бежим, – повторял Стефан.
Но бежать совсем не хотелось, и Даниель шагал по знакомой темной узкой улице в направлении городской ратушы, пытаясь понять, что же произошло. В голове поселилась полная пустота. Бешеный ритм сердца и частота дыхания лишь дальние отголоски сильнейшего чувства ярости, поглотившего всю его сущность в момент схватки.
Перед глазами мелькнула яркая вспышка, и только теперь мысли начали проявляться, порождая множество вопросов: «Это я Малой или что? Почему я стал опять ребенком? Почему так зол на Крупыша? И что за лев там рычал?»
Еще несколько минут назад происходящее в пустыне казалось вполне нормальным и даже обыденным. Обычно так бывает во сне, где всё происходящее кажется понятным и очевидным, сейчас же он словно проснулся, и все потеряло смысл. Но сон ли это был?
Даниель не видел и не слышал ничего вокруг. Рокот, сквозь брусчатку, через ступни, по икрам, по бедрам и выше по позвоночнику прочувствовал всем телом еще до того как оглушительный гром добрался до ушей.
– А может это и был гром, а не рычание льва, – обрадовался своей догадке Даниель, один из элементов мозаики, кажется, встал на своё место, оставалось понять, что прячется под остальными образами.
– Что- что говоришь? – удивился, шедший чуть впереди Стефан, полагая, что Даниель обращается к нему. Даниель лишь отрицательно покачал головой.
– Три мальчика, это, видимо, моя свита, – бубнил себе под нос Даниель, пытаясь уцепиться за расплывающуюся картинку происшедшего, – разбежались трусы. Грома испугались? Хотя нет, Стефан-то здесь, а где эти двое?
– Даниель, мне кажется…, – начал Стефан говорить, не оборачиваясь, – мне кажется, ну, знаешь, зря ты это сделал своим кинжалом.
– Что я сделал? – не понял Даниель. Наконец разжал липкие кулаки. С правой ладони что-то соскользнуло и зазвенело на брусчатке. Обернувшись, увидел свой кинжал, покрытый густеющими темно-красными потеками. Не только остреё было замызгано, с рукояти также капали багряные капли.
Потянулся к кинжалу, и только сейчас заметил, что правая рука перепачкана той же жижей что капала с кинжала, и, видимо, она и склеивавшей его пальцы. Замер, и вторая рука тоже, в недоумении разглядывал свои кисти, то и дело, переворачивая их.
Стефан подобрал кинжал двумя пальцами за самый кончик рукояти, озираясь по сторонам, подал Даниелю и полушепотом сказал: – Спрячь это скорей, надо идти.
Стефан шел впереди, высматривая путь, словно дозорный, в безмолвии, по узким улочкам и закоулком, обходя людей, и это было непривычно.
«Что за мгла? Пустыня? Я такого раньше не видел. Может и правда пустыня, как её, Кумман? Мертвая пустыня на самом краю земель дикарей вольного народа? А что за мешок? Это ведь не мешок, это ребенок. Но не мог же я ребенка покалечить, еще и своим кинжалом. Или мог? Кто этот мальчишка? Чья кровь на моих руках? Почему я был так зол? Кто он? Он жив?»