“Представьте, что вы обладаете компьютером, процессор которого собирал неумелый инженер. - объяснил средних лет мужчина с седой чёлкой и серыми, непроницаемыми глазами, - Он перепутал некоторые провода местами, добавил лишних микросхем. Ваш компьютер исправно работает, но в нём возникают лишние импульсы. И эти вот импульсы, зарождающиеся хаотично внутри мозга, в связях между нейронами в таламусе, лобных долях и ещё чёрт знает чем, заставляют Лизу дрыгаться, выкрикивать неуместные фразочки, хлопать и свистеть. Не переживайте, это совершенно безвредно для Лизы. Люди с синдромом Туретта живут обычно так же долго и счастливо, как все так называемые здоровые граждане.” - на словах “здоровые граждане” психотерапевт, не сдерживаясь, хохотнул, чем вызвал у Мэри продолжительное мычание и повторение его слов “здоровые граждане, здоровые граждане!”.
“Если тики Лизы не пройдут после 16-18 лет, - продолжил врач, после того, как Мэри замолчала, - то скорее всего они станут мягче, реже и не будут приносить такой дискомфорт. Не отчаивайтесь.”
“Не отваливайтесь!” - взвигнула Мэри, коверкая слова доктора и больно шлёпнула маму Лизы по плечу.
Этот же психотерапевт посоветовал придумать имя для тиков, отделив таким образом Лизу от её болезни. Он объяснил, что смешивая тики и Лизу, общество лишает её самосознания и возможности социализироваться, и бла-бла-бла. Лизе тогда было восемь лет и её тики научились выкрикивать бранные словечки. Она очень хотела избавиться от болезни, но врач убедил всю семью, что лечения от синдрома Туретта не существует.
Имя Мэри дали спустя несколько дней, папа вспомнил, как впервые обнаружил у дочери синдром Туретта. В пять лет она обожала смотреть мультик про обезьянку Мэри, которая прыгала по веткам и пела одну и ту же песню. Собственно, именно эту песню стала повторять дочь. “Давайте хвостиком повертим, повертим, повертим!” Лиза повторяла эту песню постоянно, причем невпопад. В ванной, перед сном, на горшке, она вскрикивала её внезапно, громко, не пропевая, при этом крутя левым запястьем.
Отец долго приглядывался к дочери, а потом, спустя месяц, отвёл её к знакомому врачу. У этого врача лечился его родной младший брат, у которого был этот синдром. Папа Лизы знал, что является носителем бракованного гена и почти не удивился, когда врач поставил диагноз. С тех пор его лицо приобрело задумчивый, тоскливый вид. Лиза часто видела, как отец подолгу пялится в окно, сжимая в руках остывшую кружку кофе. О чем он думал Лиза догадывалась и ей было страшно.
Иногда, ночью, она могла проснуться оттого, что ей приснился очередной кошмар о том, как родители сдают её в дурдом. Её увозят от дома в машине с решёткой на окне и синие огни пляшут по улыбающемуся маминому лицу, она машет Лизе, а Лиза кричит ей “Не отдавай меня! Не отдавай меня им!” но никто не слушает её. И чёрные руки тянутся к ней откуда-то из глубины машины и утягивают её в темноту. Жуткий сон.
Проявление тиков всегда носило хаотичный характер, тики мигрировали, то на лицо, то на руки, бывали и тяжёлые эпизоды, когда тики захватывали всё тело Лизы. Лиза могла часами корчиться на диване, размахивая скрюченными руками и барабаня ногами в стены, при этом выкрикивая бредовые фразы из фильмов или обзывательства. В такие дни Лиза не посещала школу, не выходила на улицу.
После подобного эпизода ещё пару недель с трудом управляла своим телом - все мышцы сводило болью из-за перенапряжения. Она мало-помалу восстанавливалась, пользуясь ходунками, оставшимися от прабабушки. Опиралась на них руками и переволакивала ноги по комнате из одной стороны в другую, силы возвращались к ней только спустя три-четыре дня.
Хорошо, что такие ситуации происходили редко. Раз в несколько месяцев, а иногда целый год их могло просто не быть. Только мелкие тики, с которыми Лиза научилась жить. Если, конечно, с таким вообще возможно научиться жить.
У Лизы бывали и светлые дни. Она называла их “дни тишины”. В такие дни Мэри показывалась только утром посвистываниями и кивками. Ближе к вечеру тики становились реже и спокойнее. Но такие дни тоже бывали редкими, раз в неделю или раз в месяц.