Уложив его тело удобней, я принялся за руки. Ухватив его за правое запястье, пригвоздил его к крепкой деревяшке над головой, обернув кожаным ремешком, и с силой затянул.
— Нет, подожди! — хватаясь свободной рукой за горло, просипел Кат.
Он тяжело дышал, в то время как я совершенно спокойно подошёл к изножью стола, чтобы пристегнуть его правую ногу. Кожа загрубела от крови и времени, но всё же обернулась вокруг его лодыжки. Приподняв джинсы, я туго затянул ремень.
— Джетро, стой.
Я не среагировал.
Аккуратно я переместился на другую сторону стола. Он взбрыкнул, когда я придавил его левое колено к деревянной поверхности, и пришлось побороться, прежде чем удалось пристегнуть ногу. Я победил, хоть и запыхался.
Я знатно устал от скитаний по миру и был слаб.
Но во мне, всё же, осталось достаточно сил, чтобы одолеть его.
Наши взгляды встретились, когда я, обойдя стол, потянулся к его левой руке.
— Нет, — распахнув широко глаза, захрипел Кат, когда я с силой отвёл его руку, пальцами которой он пытался подцепить верёвку, сдавливающую горло, и грубо припечатал её к деревянной поверхности над головой отца. Он тяжело дышал, пока я, склонившись над ним, затягивал последний ремень.
Итак, Кат был связан по рукам и ногам. Никакого сопротивления, без возможности сбежать — полностью в моём распоряжении.
— Всё ещё думаешь, что я не смогу? — спросил я, посмотрев на него немного жалостливо. Будучи моложе, я всегда надеялся, что он будет ко мне снисходителен. Слепо верил, что мой отец не сможет сделать мне слишком больно.
Но Кат думал иначе. Он помнил, что делал со мной. Помнил каждый крик и мольбу. Настал его черёд.
Я потрепал его по щеке.
Кат тяжело вздохнул, губы его посинели.
— Джетро… блядь, подчинись, и я…
— Больше никогда, отец. — Не желая придушить его раньше времени, я снял верёвку со штыря у основания стола, освободив горло Ката. Аркан соскочил, оставив ярко-красную полосу на коже.
Он вдохнул, жадно хватая воздух.
Оставив его отдышаться, подошёл к столу под заляпанным окном — ни моего отражения, ни прекрасного вида на улицу. От времени мутное стекло сокрыло всё, оставив только меня, моего отца и неотвратимое.
Переживания Ката нарастали, угрожая утопить меня. Но на свою беду он пока не был напуган. Глупый старик всё ещё был уверен, что я не смогу.
Что ж, я докажу обратное.
Ухватившись за угол ещё одной грязной простыни, я сдёрнул её, обнажив длинный стол, и лежавший на нём мерзкий инструментарий.
Сердце ёкнуло, когда взгляд невольно выхватил каждый предмет. Большинство было использовано на мне, но немного досталось и Жасмин.
Содрогнувшись, я поддался памяти, провалившись в воспоминания.
— Нет! Не трогай её!
Но Кат, конечно же, не послушал. Связав руки Жасмин, он повернулся и посмотрел на меня. Кожаные ремешки, вгрызаясь в лодыжки и запястья, крепко держали меня на столе, который был приведён в вертикальное положение, и я висел, словно распятый Иисус.
Я увижу всё, я всё прочувствую, но никак не смогу помешать.
Взгляд карих глаз сестры встретился с моим — напуганный взгляд двенадцатилетней девчонки.
— Не надо. Пожалуйста, не надо, — сквозь всхлипы молил я.
Подойдя к столу, Кат взял тоненькое лезвие.
— Я понял, что научить тебя отключать восприимчивость через боль бесполезно. Посему, придумал идею получше.
Громко протопав по полу подошвами тяжёлых ботинок, он вернулся к дочери.
Я боролся изо всех сил, заставляя дыбу стонать от моих попыток сорвать ремешки.
— Не трогай её. — Жас. Сестрёнка.
Поставив её на ноги, Кат удерживал сестру, приобняв за плечи. Её чёрные лакированные туфельки больше не блестели, они были покрыты пылью и местами потёрты. Я помню, как она получила их. Мама подарила ей их просто за то, что она была такой сладкой и милой маленькой девочкой.
— Только в твоей власти остановить всё, Джетро. — Кат провёл лезвием по плечу Жасмин, разрезая её голубенькое платьице и открывая кусочек кожи. — Всё, что тебе нужно, это сфокусироваться на моих мыслях, а не на её. — Задел остриём нежную плоть, не настолько сильно, чтобы порезать, но достаточно, чтобы она вздрогнула.
Прикусив губу, Жасмин затихла. Когда мы играли, она смеялась и шутила, но чуя опасность или испытывая страх, всегда затихала. Ничто не могло заставить её говорить: ни угроза ножом, ни мои мольбы освободить её. Она стояла в его объятиях и молчала.