Боже, сколько же отвратительных вещей я сделал с человеком, давшем мне жизнь.
Не думай об этом.
Взяв нож, я похлопал отца по посеревшей щеке.
— Проснись.
Ничего.
Я похлопал сильнее.
— Кат, открой глаза.
Его губы дрогнули, но он всё ещё оставался в забытье.
— Чёрт побери, не заставляй меня использовать воду, — воскликнул я, в этот раз ударив наотмашь.
Медленно, но верно отец начал приходить в сознание. И какую бы стену он не построил внутри себя, чтобы отгородиться от боли, с ней всё же придётся столкнуться.
Потребовалось ещё немного силового воздействия прежде, чем он, наконец, открыл глаза.
В них отразилось непонимание, но затем взгляд его взметнулся к потолку, и, наконец, сфокусировался на мне. Я стоял, не шевелясь, пока он прислушивался к телу, подмечая слишком вытянутые конечности и сломанные кости.
Я словно гвоздь, который мысленно отец вколачивал в крышку гроба моей души. Сильнее. Глубже. Больнее.
После сегодняшней ночи мне было жизненно необходимо уединение. Сейчас бы запрыгнуть на коня и пуститься в бешеный галоп, подальше от всего кошмара.
— Поднимайся. — Перекинув его безвольно повисшую руку через плечо, я попытался поднять его с дыбы.
Стоило мне едва приподнять его, отец пронзительно закричал. Превозмогая боль, он попытался идти, но ноги его больше не слушались, и, не выдержав собственного веса, он со стоном рухнул на пол, потянув меня за собой.
Мы упали, словно два мешка, набитых биомассой, прижавшись спинами к скамье, бок о бок.
Он тяжело дышал, не пытаясь освободиться. Болевой шок сделал своё дело, дав мозгу команду на выработку гормонов, позволив Кату отдохнуть от мучений.
Мне стало легче от осознания того, что отец, пусть и на секунду, обрёл покой.
Сидя на полу, наблюдая за кружением частичек пыли в плотном воздухе, мы громко молчали.
Да и что я мог сказать? За последние пару часов я доказал, что был таким же монстром, как и он. Я не нашёл внутри места для понимания и прощения, зато нашёл достаточно обиды и жестокости.
Но слова и не были нужны.
Мой отец — мужчина, что вырастил меня, наказывал и заботился обо мне в какой-то своей извращённой манере, медленно положил голову мне на плечо, сказав удивительную, и, наверное, единственно правильную за всё время вещь:
— Прости, Джетро. За всё.
Сердце застучало с бешеной скоростью, а на глаза навернулись слёзы.
Слова застряли в горле.
Но Кат и не ждал ответа. Он знал, что умирает. Травмы его были несовместимы с жизнью. Чудесного исцеления не произойдёт. Его время на этой бренной земле подошло к концу, пришло время исповеди.
Его хриплый голос царапал душу каждым сказанным словом.
— Я ужасно обращался со своими детьми. Я забрал то, что было брать не позволено — их детство. Власть и жажда крови затмили мне разум. Я не смогу исправить того, что натворил, и не смогу вернуть украденных мной жизней, но я могу попросить прощения. У тебя.
Его голова, покоящаяся на моём плече, казалась тяжёлой. Кат плакал, и моя пропитанная по́том рубашка жадно поглощала его слёзы.
— Мне нужно знать, что ты прощаешь меня, Кайт. Мне нужно знать, что ты принимаешь моё раскаяние.
Я заплакал.
— Почему? Почему я должен простить тебя? — уставившись на запертые двери, выдавил я.
— Потому что знаешь, что я искренен. Чувствуешь, что я говорю правду.
Слова рвались наружу — так много мне хотелось сказать, но я смог выдавить только один вопрос:
— И что же это?
Кат вздохнул, выдержав паузу, прежде чем ответить:
— Я слишком долго слушал свою мать. Время повлияло на её разум. Наши деяния стали допустимыми, даже обыденными. И я постоянно думал, что это неправильно. — Он замолчал, разразившись рыданиями. И слёзы эти не были наигранными. Его эмоциональная опустошённость передавалась мне, вызвая дрожь по всему телу.
Собравшись с силами, он заставил себя продолжить:
— Я не виню во всём Бонни. Не виню своё прошлое или моральные устои, коими меня пичкали. Я виню себя, за то, что был так слаб и жалок, чтобы остановить этот кошмар. Двое моих сыновей мертвы. Дочь осталась инвалидом. Но ты, увернувшись от смерти, вернулся, чтобы преподать мне нужный урок.
Кестрел жив.
И он вернётся ко мне, ибо я позаботился о его безопасности.
От мысли, что сказал бы мой брат, узнав о том, что я сделал, глаза защипало от непрошенных слёз. Он бы понял или возненавидел меня? Поздравил бы или ужаснулся?
— Какой урок? — спросил я.
Воцарилась тишина, пока Кат обдумывал, как лучше выразить своё покаяние.