― Удовольствие? ― сплюнув на пол, парировала она. ― Когда это у нас изнасилование стало удовольствием? Твои прикосновения противоестественны.
Вдохнув гнилого и совершенно бесполезного воздуха через нос, я напрягся. Дерзость Нилы одновременно поражала меня и невероятно бесила. Нельзя пререкаться с моим отцом ― только хуже будет. Не важно, свидетелем чего я могу стать, и как бы мне больно не было видеть любовь всей моей жизни во власти моего больного папаши… наблюдать за этим ― может быть всё гораздо хуже.
По-крайней мере, Нила останется цела и невредима.
Ты сам-то в это веришь?
Её сила и заключалась в дерзости ― она умела ответить и постоять за себя. И если она позволит Кату взять себя добровольно… сомневаюсь, что после этого моя девочка сохранит свой мятежный дух.
Ох, боже, мне так жаль, милая.
Извиваясь на полу, я пытался подобраться ближе, не оставляя попыток освободиться. Но тело работало против меня, слабея слишком быстро.
Тяжело дыша, Кат смахнул назад волосы, явно пытаясь сосредоточиться.
― Дай руку.
Нила застыла.
― Что? Зачем? Я больше к тебе не прикоснусь.
― Не ладонь, Нила. Руку.
Она медленно покачала головой, демонстративно скрестив руки на груди.
― Ты спросил, я отказалась. Я не дам тебе руку.
― Нет, не так. Я не спрашивал. Я сказал. ― В голосе отца послышались гневные нотки. Я удивлён, что он позволил Ниле перечить ему так долго. Как бы он не отрицал ― у него к ней чувства. Чувства, которые он до сих пор питал к её матери. Кат хотел её. Хотел её удержать. Но его убивал тот факт, что дочь влюбилась в его сына, тогда как мать проклинала его в день, когда он лишил её жизни.
Он дал ей выбор…
В памяти всплыл разговор между Катом и Эммой. Разговор, который я не должен был услышать. За неделю до уплаты Последнего Долга отец пришёл к своей пленнице и признался, что слишком сильно любит её, чтобы привести приговор в исполнение. Он хотел большего. Больше времени. Больше близости. Он был готов отложить выплату, если она согласится полностью принадлежать ему.
Выйдет за него.
Будет его, когда бы он того ни пожелал.
Единственное условие ― она больше никогда не увидит ни Текса, ни детей.
Но Эмма слишком сильно любила свою семью, и свидетельством тому стал её выбор ― смерть.
— Да ёб твою мать, дай сюда руку! — заорал Кат, бросившись на Нилу, хватая её за руки. Моя девочка боролась, но что она могла противопоставить его силе?
Прижав её запястье к грязном столу, Кат прорычал:
― Ты же слышала ту часть рассказа, где говорилось о контрабанде?
Нила извивалась, пытаясь вырваться из его хватки.
— Да, я слышала.
— Тогда ты понимаешь, каким будет Четвёртый Долг.
Она задержала дыхание.
― Нет… не понимаю…
Он усмехнулся, без особых усилий прижимая её руку к столу.
― Нет, понимаешь, ― сказал Кат и, удерживая Нилу одной рукой, второй потянулся к боку. Вытащил тонкую палочку из её пристанища и прижал к губам моей женщины. ― Открой рот пошире.
― Что? Нет. ― Замотала головой она.
Кат сильно сжал её предплечье, и от боли Нила непроизвольно ахнула, раскрыв рот. Воспользовавшись преимуществом, он без промедлений сунул палку между зубов, так, что кончики остались торчать по уголкам губ, словно удило. Мою девочку обуздали.
Она было отвела голову в сторону, намереваясь выплюнуть, но Кат удержал нехитрое устройство на месте, предостерегающе прошипев:
― Ай-яй. На твоём месте я бы не стал делать этого.
Её взгляд стал острее кинжала.
― Прикуси. ― Кат медленно убрал руку.
Нила замерла, удерживая странную палку между зубов. Вопросительно подняв брови, она посмотрела на Ката, когда тот взял в руки чёрный резиновый молоток. Молоток, который использовали для выколачивания засевшего дерева или забивания гвоздей. Молоток, который принесёт невыразимую боль.
Она шумно вдохнула, возобновив попытки вырваться.
― Нет! ― закричала она, и крик исказил своеобразный кляп.
― Я сказал тебе ― прикуси, ― рыкнул Кат, сильнее сжав молоток.
Нет!
Я с новой силой завозился на полу, сердце загрохотало в ушах.
― Фто-о-ой! ― Так стыдно, что не мог двигаться, говорить, кричать и помочь. ― Ннне-еф!
Нила.
Блядь, мне так жаль.
― Сто… сто… ― Она не могла отвести взгляд от страшного орудия. Нила словно превратилась в камень. ― Ках… инаа. ― Из-за помехи во рту слова звучали не разборчиво.