Наконец мальчишка кричит о газете. Я встаю с кровати и стираю вчерашний день с глаз. Хорошо бы стереть его и из памяти… Я выхожу из комнаты, все меня приветствуют, даже прохожие кланяются так, как должно кланяться лицу моего ранга. Боже, день уже стар: на моих часах десять. Но кто сказал, что я обязан вставать раньше? Паршивец убежал, но служанка протягивает мне оставленную им газету. Шезлонг ждет меня. Я достаю очки, сажусь и просматриваю новости с той проницательностью, какой в этом городе могут похвастать не многие.
Первым делом я принимаюсь за передовицу, ибо, скорее всего, она будет посвящена судебному разбирательству в Идду, где расследуют зверства мятежников в нашем штате, а также деятельность лиц, в той или иной мере сотрудничавших с противником. Всерьез я никогда не верил газетчикам. Слишком часто они делают вид, что знают больше, чем знают, и важно пытаются судить о делах, не доступных их разумению, — не будем говорить о том, что никто не давал им права судить. Несколько педель назад они бушевали против того, что они окрестили преступным укрывательство провианта поставщиками, возмущались влиянием, которое это укрывательство якобы оказывает на рост рыночных цен. Так вот, что они в этом смыслят? Почему бы им для начала не спросить нашего мнения? Ибо в конце концов, даже если они правы, неужели они не могут взять в толк, что в нашей власти также и понижение цен? Только на той неделе газетчики требовали, чтобы федеральное правительство согласилось встретиться с вождями сепаратистов где угодно, если бы мятежники проявили искреннюю готовность к переговорам. Переговорам! Каким еще переговорам? Если упрямство доводит кого-то до мятежа, разве не должен он быть мужчиной и испить чашу до дна? Дурацкая болтовня — вот что это, по-моему. Я думаю, что война должна идти до конца. Я думаю, что этим ублюдкам надо предоставить возможность получить хорошую встряску, чтобы в следующий раз, заслышав разговоры о выходе из федерации, они бы бежали от них десятимильными шагами, забывая поддерживать сваливающиеся штаны. Посмотрите, что они натворили с моим резиновым бизнесом! Не будь этой дурацкой войны, я, наверно, мог бы один оплачивать все расходы целого штата. А теперь — кто сравнит мой источник дохода с прежним, но крайней мере с точки зрения престижа! Ибо я — я, Тодже Оновуакпо, — так низко пал, что вынужден поставлять провиант армии и подвергаться унизительному контролю здоровенной шайки мошенников. А эти болваны хотят усадить мятежников за стол переговоров, где мятежники наверняка постараются победить хитроумными доводами. Нет, я не осуждаю газетных мальчишек. Гнусное искажение фактов и потуги на широкие обобщения — вот чем они зарабатывают на хлеб насущный. И откуда им знать, каков риск, когда один бизнес меняешь на другой?!
Но не это больше всего меня беспокоит. Разбирательство в Идду, где среди обвиняемых — Мукоро Ошевире… Так и есть. ПУСТЬ НА РАЗБИРАТЕЛЬСТВЕ ВОСТОРЖЕСТВУЕТ СПРАВЕДЛИВОСТЬ. Несчастья, выпавшие на долю нашего великого народа, требуют от всех и каждого… Как нам стало известно, некоторые лица пытаются использовать разбирательство для сведения старых счетов и совершения новых беззаконий, что препятствует успешному ведению борьбы за единство нации, борьбы, которая была навязана нашему правительству. Каковы бы… Поэтому достопочтенным членам комиссии по разбирательству надлежит отвергать все клеветнические и необоснованные… Равным образом недопустимое высокомерие… Итак, цель разбирательства предельно ясна. Граждане нашей страны, являющиеся жертвой антипатриотических доносов или сведения счетов, — все граждане, независимо от их происхождения или племенной принадлежности, должны быть немедленно освобождены. Слова губернатора послужили своевременным предупреждением…
Так вот чего добиваются эти мерзавцы! Стало быть, вот он, их новый умысел! Они теперь желают освобождения заключенных. Они хотят выпустить их из тюрьмы. Им бы хотелось, чтобы Мукоро Ошевире с важным видом вышел на свободу, до срока явился в наш город и посмеялся надо мной и моей упрямой страстью. И все из-за ничтожного, невинного заявления губернатора два дня назад. Я помню, что он говорил, у меня сохранилась газета. Ничего особенного он не сказал: просто что на разбирательстве надо проявлять сдержанность и руководствоваться целесообразностью, чтобы ускорить процесс выяснения истины. Такое можно истолковать в любую сторону. А эти парни требуют, чтобы всех арестованных отпустили! Против волн честных граждан, которые помогли властям обнаружить тех самых преступников, которые там под судом! Против воли таких почтенных людей, как я, которым хватило мужества встать и указать на прячущихся среди нас изменников, лезших из кожи вон, чтобы помочь мятежникам! Ладно, допустим, я не сделал это в открытую. Я тайно пошел к майору Акуйе Белло и по секрету сказал ему про Ошевире то, о чем знал весь город, — и это лишь для того, чтобы имя мое не было вовлечено в шумное дело. Майор прекрасно понял меня. Он правильно рассудил, что человек моего положения не станет выдвигать легкомысленных обвинений против соседа. Он понял меня и послал властям в Идду доклад, после чего Ошевире выставили из города и посадили в тюрьму. Иначе и быть не могло. Ибо неужели Ошевире спасал чертова мятежника только из-за того, что его жена от рождения говорит на языке мятежников? Разумеется, в обвинении нет ни слова о том, что он спасал мятежника от разъяренной толпы — это я предусмотрел, — суть не в этом. Спасал чертова мятежника или сотрудничал с оккупантами, не все ли равно?