Заседание, кажется, начинается. Я оглядываюсь и вижу, что зрителей поприбавилось. Адвокат нашего сердитого молодого собрата торопливо пересекает зал и направляется к маленькому столику у стены. По пути он бросает нам ободряющую улыбку, и мой сосед слева сияет от радости. Не от той радости, которую чувствуешь при появлении твоего избавителя. Наш молодой человек, я думаю, не нуждается в избавителе, ибо вряд ли считает свое несчастье несчастьем. Он так зол, что все время наскакивает на судей, он кипит от желания выбить мозги из всех сидящих на сцене. Хотя он нанял себе адвоката, чтобы тот был его законным защитником, несомненно, он полагает, что завербовал сторонника для наступления, чтобы совместными усилиями наголову разгромить комиссию, да что там, само правительство! Я почти слышу, как стучит его сердце, — так полон он нетерпения перед атакой.
Адвокат подходит к своему столику и с виноватой улыбкой кланяется комиссии. Кажется, заседание не начиналось отчасти из-за него. Он садится лицом к комиссии, по левую руку от секретаря, улыбается судьям, с каждым здоровается. Затем он бегло проглядывает бумаги.
Трудно сказать, что на уме у прокурора. На лице его благодушие, я уверен, что по природе он незлой человек. Но когда он задает вопросы, он преображается, ощетинивается, жилы его набухают.
Секретарь и прокурор обмениваются бумагами и переговариваются. Они настолько заодно, что у нас, заключенных, есть все основания для беспокойства.
Но я разучился жалеть себя. Ибо жалеть себя иногда то же, что признать себя виноватым. А что я сделал, чтобы считать себя виноватым? Какое зло кому я принес? Меня могут приговорить к пожизненному заключению, больше того — повесить или поставить к стенке; по чего они этим добьются? Ибо я готов ко всему.
— Кхе-кхе, — откашливается председатель; это начало. — Сегодня семьдесят шестой день работы Комиссии по разбирательству преступлений мятежников — оккупантов в штате Черное Золото. Объявляю заседание открытым.
Тишина. Мертвая тишина, ее подчеркивает тихий шелест бумаг, пугливое шарканье ног, осторожное покашливание и скрип окон. Прокурор поднимается.
— Первым свидетелем сегодня выступает господин Самсон Аджиджала Этувеве, — говорит он. — Самсон Аджиджала Этувеве, прошу вас занять место для дачи показаний. Благодарю вас.
Человек лет тридцати, в очках, идет по проходу между рядами зрителей. Он одет в агбаду и аккуратно ее на ходу придерживает.
— Ближе! — требует прокурор, — Быстрее. Прошу сесть.
Неожиданно наш молодой сотоварищ слева приходит в волнение и вскакивает с места.
— Посмотрите на него! — кричит он, указывая на свидетеля. — Смотрите все на него! Ему не стыдно себя!
— Прошу замолчать! — кричит ему председатель.
— Это он должен молчать, если только…
Солдат сзади опускает руку на плечо нашего сотоварища и сажает его на скамью.
— Слушайте, ему не стыдно себя? — Молодой человек вскакивает опять, ощетинясь, как разъяренный пес.
— Послушайте, — говорит председатель, — если вы будете нарушать порядок, я приму против вас самые строгие меры. Поэтому соблюдайте спокойствие, а не то…
— Вздор! Вы собрались, чтобы слушать, как эта свинья будет про нас врать. По-вашему, это правосудие! Что же…
Приклад автомата опускается на плечо моего соседа и заставляет сесть.
На лбу председателя проступают морщины гнева, губы поджаты, глаза готовы прожечь стекла очков; его ярость может на нас обрушиться в любую минуту.
Зал замер. Адвокат в отчаянии проводит рукой по лбу и неодобрительно покачивает головой.
— Господин Аболодже, — обращается к нему председатель, — я собираюсь наказать вашего клиента…
— Чем скорее, тем лучше! — Наш молодой человек снова вскочил и старается уклониться от угрожающего ему приклада. — Вы все — реакционные элементы, революция вас сметет! Я твердо верю…
На сей раз направленный опытной твердой рукой приклад с силой обрушивается на него, и наш сотоварищ падает на скамью, корчась от боли и прикрывая рукой расшибленное плечо. Его адвокат встревожен, он встает и хочет к нему подойти.
— Ничего, господин Аболодже, — говорит ему председатель. — Он придет в себя через минуту и, быть может, станет немного благоразумней…