— Прошу вас, — говорю я. — Прошу вас, не надо.
— Почему?
Что на это ответить?
— Гм… Почему? — повторяет он, его рука забирается все дальше.
— Прошу вас.
— Ну-ну. — Как и мой, его голос дрожит, — Почему ты не хочешь? Почему?
— Вы знаете, каково мне. На сердце неспокойно.
— Я знаю, — говорит он. — Но нельзя же всю жизнь тревожиться.
— Прошу вас. Подумайте, что…
Слова опять сами слетают с губ. Я не обдумываю, что говорю, и у меня нет слов договорить до конца.
— Гм… не надо… тебе… не надо всю жизнь тосковать. Надо немного отвлечься.
— Прошу вас, — молю я снова.
Но он меня не отпускает. Наоборот. Он зашел много дальше, чем допустимо. Ибо я уже чувствую, что медленно уступаю. Мне стыдно признаться, но желание скопилось во мне, как гной в язве. Как бы я ни старалась противостоять грубым поползновениям этого человека, я знаю: легчайшего прикосновения достаточно, чтобы пробудить во мне сдерживаемое чувство. А он не теряет времени даром и старается сполна воспользоваться моей беззащитностью, укладывает меня рядом с собой и шарит по мне незрячими пальцами ребенка, разворачивающего драгоценный подарок. Боже, до чего податливы женщины…
Неожиданно что-то меня поражает. Я раскрываю глаза и смотрю ему в лицо. Он истекает потом, за полуоткрытыми губами зубы стиснуты и выбивают дробь; дыхание его тяжело, как у животного, и глаза закрыты от дикой животной страсти или от страшного напряжения. И тут он резко отпускает меня. Он трясет головой, шипит, приподнимается на обеих руках. Я гляжу на него с испуганным изумлением, а он все трясет и трясет головой и шипит. Он бессильно садится на край постели, тяжело дышит, на его лице смятение, очевидно, что-то заставило его отказаться от своих посягательств.
— Я, должно быть, устал, — говорит он, отирая лицо и шею трясущимися руками. — У меня был такой трудный день.
— Я понимаю. — В таких обстоятельствах я обязана выразить ему сочувствие.
— Да. И потом — этот разговор о твоем муже… Не надо тебе было о нем вспоминать. Это меня отвлекло. — Он глотнул. — И все же, — он вздыхает и вновь отирает лицо и шею, — я думаю, это скорей от усталости. Я чересчур устал. Когда мужчина устал, он не должен… но должен пытаться, совсем не должен — особенно такой занятой человек, как я.
— Да. Вы, я уверена, правы.
Я начинаю приводить себя в порядок. Медленно сажусь, расправляю ткань на коленях. Он нисколько не против. Кажется, он меня не замечает.
И я начинаю себя ненавидеть. Я гляжу на себя, и во мне поднимается ярость. Смотри, какая ты дура! Что бы ты потеряла, если бы сказала этому человеку: «нет»? Он совсем не дурак и должен хорошо понимать, — что, если женщина не желает иметь дела с мужчиной, следует уважать ее честь, не говоря уже о гордости. Приходи ко мне туда-то и туда-то — и ты приходишь. Ложись — и ты ложишься с ним на постель. Ты подчиняешься, как больной врачу, без споров. И все это время ты не делаешь ничего, что можно назвать сопротивлением. Тебе не хватает смелости сказать ему пряма в лицо, что то, что он делает, дурно и несправедливо. И не можешь спросить его, как бы он себя чувствовал, если бы просидел три года в тюрьме и, вернувшись, узнал, что все это время его жена продавала себя кому-то за еду и одежду. Боже, как я себя ненавижу! Он вываливает меня в грязи, как ребенок — лепешку, и затем бросает на постели растревоженную неутоленным желанием, на полдороге, как вытащенную наполовину улитку, другая половина которой страдает в раковине. Я ненавижу весь мир и больше всего — себя…
Я шиплю, мотаю головой, и слезинка скатывается по щеке. Я поднимаю глаза и вдруг замечаю: темнеет. Уже запели цикады, и в воздухе запахи ужина от соседских печей.
— Я ухожу. — Я поднимаюсь с постели. — Мне пора.
— Ах, да. — Он спохватывается и тяжело вздыхает. — Иди. Встретимся в другой раз. Я за тобой пошлю, — Он сует руки в карманы халата, достает кошелек и протягивает мне деньги. — Возьми. — Он не глядит мне в глаза. — Ты на них ничего не купишь, по все равно пригодятся.
— Мигво, — говорю я задушенным голосом и преклоняю колени.
— Ничего, ничего. Это пустяки.
Он открывает передо мной дверь — ему явно не терпится выпроводить меня. А я не могу больше видеть его лицо.
— Спокойной ночи, сэр.
— Спокойной ночи. — Он захлопывает за мной дверь.
На миг я задерживаюсь на пороге и осматриваю себя, нет ли на мне следов моего позора. Я делаю шаг вперед. Инстинктивно я гляжу в угол двора, где какала маленькая девочка. Ее уже нет. Зато какая-то старуха пытается затащить в ворота упрямящуюся козу. Она занята своим делом, и я, незамеченная, выхожу на улицу и быстро шагаю домой.