Мне было невыносимо тоскливо утром, когда я проснулась и вновь увидела грубую действительность дня. Как бы хотела я спрятаться в нежные ткани сладкого сна! Милый, как мне тебя не хватает! Ты мне нужен, как никогда. Что бы Тодже ни старался для меня сделать, я знаю: это насмешка над тем утешением, которое мне принесло бы одно твое присутствие. Но если то, что он говорит о тебе, верно, значит, мой сон вещий и сбудется и скоро мою жизнь снова благословит твоя забота, твоя любовь. Да, я могу представить себе счастье, когда жизнь возвратится ко мне! Но не заставляй жизнь ждать слишком долго, мой принц! Три года — мучительно долгий срок. Сколько еще я смогу продержаться, если превращусь в игрушку Тодже, если все, что у меня осталось, — бесконечные воспоминания о тебе?
— Послушайте, господин Рукеме, — говорит прокурор. — Я не могу вас понять. Несколько минут назад вы утверждали, что господин Ошевире постоянно ходил в казармы мятежников в вашем городе. Теперь же вы говорите нам, что он старался скрывать свои связи с мятежниками и поэтому все время тайно принимал их у себя дома. Итак, что вы имеете в виду: он постоянно ходил к ним или они постоянно ходили к нему?
— Он всегда ходил к ним.
— Надеюсь, это ваше окончательное заявление?
— Да… нет… да, сэр!
В зале смех. Прокурор бросает холодный взгляд на съежившегося Рукеме. Бессовестному всегда неловко.
— А теперь, господин Рукеме, — говорит прокурор, — вы помните день 11 апреля 1968 года?
— Да, сэр, — отвечает Рукеме, подумав.
— Расскажите нам, что тогда произошло.
Мой обвинитель надолго уставился в потолок. Потом он глядит в пол долго и пристально, он кусает губы и трет лоб.
Прокурор вздыхает и снова глядит на него.
— Позвольте освежить вашу память. В своем письменном заявлении вы утверждаете, что господин Ошевире помогал солдатам мятежников при налете на базар в Урукпе.
Мои глаза чуть не выскочили из орбит!
— Ах, да. — Рукеме оживляется. — Это было в воскресенье, во второй половине дня… что? В понедельник утром?
— В вашем заявлении сказано, что в среду во второй половине дня!
— Да… В среду во второй половине дня. Это было в среду, во второй половине дня. Базар был полон народу, люди покупали, люди продавали. Неожиданно на дороге возле базара остановился армейский «лендроувер». Господин Ошевире и человека три солдат выскочили из него и быстро пошли на базар. Они остановились в бобовом ряду и спросили цену. Торговка сказала, шесть пенсов стакан. Тогда они сказали, что дают за стакан по два пенса, а если она недовольна, то пусть пойдет и повесится. Когда торговка не согласилась, господин Ошевире приказал ей замолчать, не то они изобьют ее до смерти. Один из солдат ударил ее по щеке, а господин Ошевире толкнул ее так, что она упала в таз, полный риса. Они швырнули ей бумажку в десять шиллингов и начали отмерять себе чашками рис, пока…
— Рис? — спросил прокурор.
— Что, сэр?
— Вы говорите, рис?
— Да, сэр.
— А мне показалось, что вы упоминали бобы.
— Да… ах, да. Простите. Бобы.
Мы с Обанье глядим друг на друга и качаем головами.
— Слушайте, — говорит прокурор, — постарайтесь быть последовательным.
— Хорошо, сэр, — Рукеме глотнул и устроился поудобнее. — Они унесли у торговки бобы. Когда они подошли к «лендроуверу», господин Ошевире вылез из кабины и помог им уставить кувшины с бобами в кузов машины.
— Господин Ошевире?
— Да, сэр.
— Где же он все это время был?
— Он сидел в «лендроувере», сэр.
— М-да! Стало быть, он не сопровождал солдат на базар?
— Нет, сэр. Не сопровождал. Он был в «лендроувере».
Прокурор на этом взрывается:
— Послушайте, да вы отдаете себе отчет в том, что говорите? Вы рассказываете, что господин Ошевире сопровождал солдат мятежников на базар и даже помог им расправиться с торговкой. И тут же вы рассказываете, что все время, пока солдаты были на базаре, он ждал в машине. Что вы хотите этим сказать?