И вот я здесь, в позорной трущобе Одибо, снова жду жену Ошевире и готов ждать сколько угодно для достижения благородной цели. На сей раз я хорошо подготовился. Слишком часто, покушаясь на эту женщину, я позволял своим горьким мыслям разрушать мою силу. Поэтому сегодня я взял с собою бутылку джина. До ее прихода я должен увидеть дно этой бутылки — и тогда моя мощь, не обремененная размышлениями, выльется в дикий животный порыв.
Я видел. Я видел! Клянусь богом, я видел. И хотя я не должен — не смею — говорить это, я видел двумя моими глазами все, прямо с того места, на котором сейчас сижу. Я видел женскую наготу! Клянусь богом!
Я недавно пришел сюда и передал обычное приглашение.
— Он ждет вас в моем доме, — сказал я. — Он сказал, что вы должны прийти.
Когда я постучался и она открыла дверь и увидела меня, ее глаза сказали, что она знает, зачем я пришел. Кажется, ее это не удивило. Она только вздохнула, мне показалось, не тяжело, и, подняв руку, впустила меня в дом.
— Садитесь, — сказала она, — я сейчас соберусь.
Она пошла в свою спальню, и я услыхал, как она возится с тазом. Звенело ведро, когда она носила с заднего двора воду. Потом она снова прошла в спальню через гостиную. Я сидел у стены точно так, как сижу сейчас. Когда она проходила, я тайком поглядел на нее. Я в этом не виноват. Тодже до этого заставлял меня смотреть на нее, пока не подумал, что я смотрю на нее из моего собственного любопытства. Вот мои глаза и привыкли тайком поглядывать на нее, сам я в этом не виноват.
Я смотрел, как она идет в спальню. На ней было узкое и короткое платье, так что виднелась верхняя часть грудей и прекрасные стройные ноги. Она не заметила, что я гляжу на нее, по я глядел. И, увидев ее красоту, я сглотнул.
И тут ко мне подбежал ее сын, сел на корточки и стал рисовать на полу грязной палочкой.
— А я с вами сегодня пойду? — Он посмотрел на меня.
Я посмотрел на него. Меня давно беспокоило, что его так часто оставляют дома. Я только лишь посмотрел на него и ничего не сказал, показывая, что ничего не могу поделать. В этом деле не мне решать.
— Ну! Я пойду? — снова спросил он грустно, готовый расплакаться, если я скажу ему «нет».
— Я не знаю, — сказал я. — Спроси лучше маму.
— Мама меня с собой не возьмет, — сказал он.
— А ты попроси, — сказал я. — Может, сегодня для разнообразия и возьмет.
Он робко потупился и стал снова царапать пол.
— Ты испортишь пол, — сказал я.
Он перестал, замер — и вдруг сломал палочку и сердито швырнул ее в угол.
— Ты попроси ее, — сказал я.
— Она не возьмет, — сказал он. — Она на меня накричит.
— Может, сегодня и не накричит, — сказал я. — Пойди и попроси.
Он поднялся, медленно, робко, и пошел к спальне. Мне было больно смотреть на него.
Он распахнул дверь — и вот! Совершенно нагая женщина! Я увидел ее и не смог уже глаз оторвать от чуда, которое мне предстало: тело гладкое, как речная галька, сама сияющая женственность! Стоя возле кровати лицом к двери, она натягивала через голову платье. Услышав звук открывающейся двери, она быстро повернулась и, опустив руки, прикрылась платьем.
— Сейчас же закрой дверь! — закричала она на Огеново. — Чего тебе нужно?
Мальчик отпрянул от страха, попятился и закрыл за собой дверь. Я быстро отвернулся. Но сквозь меня прошло то, чего я никогда не испытывал…
И вот я сижу и жду, когда она выйдет, и не могу не переживать того, что увидел. Господи…
Звонят колокола в миссии. День постепенно подходит к концу. Не так далеко до комендантского часа. Если бы только еще раз…
— Я ухожу. — Она стоит в дверях спальни.
Она красиво одета. Но какая красота таится у нее под платьем, одному богу известно, как она хороша, когда раздевается догола перед сном, ведь она оке должна перед сном раздеваться, кто-нибудь видел ее голой, почему Тодже всегда меня спрашивал, как она выглядит, может, он иногда ее видит, может, она для него раздевается в моем доме, в моем доме, раздевается в моем доме…
— Я сказала, что я ухожу, — повторяет она.
— Хорошо, — говорю я. — Счастливо.
Она мне улыбается. Почему она улыбается? Может, она надо мной смеется? А зачем бы ей надо мной смеяться?