Казнь состоялась на городской площади. Я хотел, чтобы присутствие старших военных чинов подчеркнуло важность события. Но ни начальник генштаба, ни губернатор штата Черное Золото не приехали. С одной стороны, гражданская война еще продолжается, и, хотя нам удалось отодвинуть линию фронта на несколько миль от города, мы до сих пор находимся в пределах досягаемости вражеских сил. Мы по-прежнему отбиваем нападения партизан, а теперь, когда мятежники получили из Европы новые самолеты, мы стали объектом регулярных воздушных налетов — вроде того, который имел место на днях. Поэтому генеральный штаб не хотел подвергать опасности никого из старших чинов, а при таком стечении народа опасность весьма вероятна. С другой стороны, начальник генштаба предоставил мне и моим офицерам всю полноту власти для поддержания дисциплины на месте и склонен расценивать эту казнь как дело, входящее в компетенцию одной Пятнадцатой бригады.
Таким образом, в это утро высшими чинами при исполнении смертного приговора были офицеры моей бригады. Также на площади присутствовал и отота, вождь Онагволор Овуэде. С тех пор как в Урукпе пришла война, ототе пришлось отказаться от административных функций и предоставить поле действия военным властям, так как он не мог даже делать вид, что способен обеспечить своим горожанам защиту, необходимую при сложившихся обстоятельствах. Но он явился на площадь с теми членами городского совета, которым удалось пережить превратности гражданской войны. Я убежден, что они пришли лишь потому, что считали своей прямой обязанностью отозваться на приглашение. Мой друг вождь Тодже также пришел как член совета. Многие из горожан остались сидеть по домам, ибо боятся всего, что имеет касательство к оружию и стрельбе. Тем не менее очень многие присутствовали на казни из непобедимого любопытства лицезреть то, что случается раз в жизни, — или, может быть, из желания видеть торжество справедливости.
Место расстрела находилось на значительном удалении от толпы. Десять рядов мешков с песком, каждый ряд высотой в четыре мешка, стенкою защищали окрестность от пуль, которые не попадут в цель. У стенки стоял столб для осужденного.
Перед казнью я произнес краткую речь. Я напомнил собравшимся, что нация до сих пор находится в состоянии войны и что чрезвычайное положение, провозглашенное главой государства и верховным главнокомандующим, по-прежнему требует от каждого гражданина максимальной бдительности и дисциплины. Я подчеркнул, что, несмотря на это, законы страны остаются законами и что каждый гражданин — военный пли штатский — обязан во всем руководствоваться этими законами. Личные нрава и свободы следует неукоснительно соблюдать, никто не имеет права на самосуд, тем более на убийство ближнего. Я повторил свои прежние предупреждения против конфронтации солдат и жителей города и особо указал на то, что без колебаний резко пресеку все проявления недисциплинированности как со стороны солдат, так и гражданского населения. Я закончил речь специальным предостережением от покушений на честь женщин города, так как нечистоплотные люди в условиях постоянной тревоги и страха могут решить, что теперь самое время воспользоваться женской природной слабостью. Сказав все, что я хотел сказать, я сел на свое место. Повсюду царило спокойствие.
Осужденный солдат, как и прежде, не проявлял признаков раскаяния и держал себя вызывающе. Позднее мне рассказали, что он потребовал, чтобы к месту казни его отвезли в «мерседес-бенце». Поэтому в «лендроувер» его усадили силой. На месте казни он отказался стоять на ногах, и командовавший расстрелом офицер приказал сразу же привязать его к столбу. Офицер прочитал обвинения, выдвинутые против солдата, и приговор трибунала. Во время чтения солдат смеялся. Не то чтобы он смеялся, как люди, — он сухо и мрачно хихикал, как, наверное, хихикают мертвецы в полночь на кладбище. Когда его спросили, не хочет ли он что сказать перед казнью, он потребовал сигарету. Я велел исполнить его просьбу. Толпа затаила дыхание. Не докурив сигарету, он потребовал бутылку «Белой лошади».