Лай полицейской овчарки и крики разбудили нас. Как только раздался шум, мы втроем сразу вскочили. Я включил свет, и, когда оказалось, что нашего соседа нет с нами, мы поняли, что случилось. Мы выбежали во двор в ту минуту, когда Агбейэгбе под угрозы солдат стал спускаться вниз. В неловком молчании мы беспомощно наблюдали, как они избивают его, — если бы мы вмешались, нас могли бы счесть за сообщников, и тогда бы ему и нам было хуже. Они убедились, что Агбейэгбе не способен пошевелиться, и потащили его в глубину тюрьмы, в карцер для непокорных. Он называется «бокс».
Больше его мы не видели. Нам всем стало очень грустно. В первый раз я увидел, как плачет Отец. Кто-то сказал, что Агбейэгбе сам напрашивался на такой конец, и, по-моему, в этих словах не было ничего, кроме грустного осуждения той необузданной злобы, которой поддался наш юный товарищ…
Но теперь в моем сердце немного радости. Разумеется, с облегчением я узнал, что я снова свободный человек. И добрая воля, проявленная этим утром, была немалым искуплением трех с лишним лет незаслуженного заключения. Когда мне объявили, что я свободен и могу отправляться домой, я сказал, что у меня нет ни пенса на проезд, и тогда один стражник вынул из кармана и протянул мне фунтовую бумажку. Другой дал мне десять шиллингов. Они попрощались со мной за руку и пожелали мне всех удач на свободе. Это было прекрасно, и я от сердца поблагодарил их за доброту. Их прежние строгости полностью испарились из моей памяти, да и сами они в эту минуту показались мне обыкновенными людьми! Чиновник, объявивший о моем освобождении, вызвался узнать, нет ли попутной машины, и очень скоро меня посадили в этот военный «лендроувер», идущий в Охуху, всего в одной миле от моего Урукпе. Два добрых солдата обещали высадить меня на развилке, там, где дорога сворачивает налево, в Охуху…
Кажется, я приближаюсь к концу путешествия. Места здесь выглядят очень знакомыми. За эти три с лишним года они как будто не переменились. Деревья несутся мимо «лендроувера», как напуганные стада, но места, конечно, очень знакомые. Да, я опять дома!
— Ога, — говорит солдат за рулем, — вам ведь надо в Урукпе?
— Да, — отвечаю я.
— Так мы приехали.
— Да. Большое спасибо.
— Вы сойдете здесь, а мы поедем дальше. — Он тормозит у обочины перед развилкой.
— Большое спасибо. — Я вылезаю из машины. — Я обоим вам очень признателен.
Я вылез, и они тотчас двинулись дальше.
— Счастливо! — кричу я им вслед и машу рукой.
Но они уже далеко и не отвечают. Да поможет вам бог, добрые люди.
Уже вечер. С утра я не ел. Но радость возвращения превозмогает голод. С минуту я стою и оглядываю знакомую землю, потом бледно-голубое вечернее небо. Я хочу скорее домой, дом мой совсем близко.
Первый, кого я встречаю, — безумный Эсеогене. Это странно. Он был последним, кого я видел в тот несчастный день больше трех лет назад, когда меня повезли на «лендроувере» в Идду.
— Эсе! — Я окликаю его. — Ты еще жив?
Как всегда, он сидит под старой огромной вишней, сгорбился над угасающим костерком. Он хмуро глядит на меня, узнает, несмотря на бороду, и лицо его оживляется слабой улыбкой. До болезни он работал уборщиком в доме нашего городского вождя и, должно быть, что-то да помнит.
— А почему мне не быть живым? — Он внезапно мрачнеет, — Это ты почему живой? Тебе надо бы умереть. Тебе лучше бы умереть, чем жить.
— Почему, Эсе? — Я слегка озадачен. Наверно, Рукеме сказал правду, что все в этом городе против меня — даже безумный против меня!
— Почему мне лучше бы умереть? — спрашиваю я снова.
Но он отворачивается, ворошит угли, поправляет грязную тряпку на бедрах.
— Уходи отсюда, — шепчет он, — Об одном жалею, что сам там не поживился, ха-ха-ха! — Он смеется.
Я не понимаю ни слова. Мне надо бы умереть? Он там не поживился? Где? И чем? Эсеогене безумен, по меня слишком долго здесь не было. Конечно, здесь произошло слишком многое, я слышал свидетельские показания Рукеме и новости по радио, и я не могу с легким сердцем отмахиваться даже от слов Эсеогене. Он не поживился! Где? И чем?