— Успокойся же. — Я тщетно пытаюсь поднять ее с земли, — Теперь все позади. Плакать незачем.
Она не перестает рыдать, и я уже испытываю замешательство. Я поднимаю глаза и вижу, что маленький мальчик спешит к нам оттуда, откуда пришла жена. Мне не надо рассказывать, что это мой сын, — я уже вижу сходство и чувствую голос крови. Он подбегает к рыдающей матери и враждебно, с недоумением глядит на меня. Я улыбаюсь ему и протягиваю руку. Он отступает на шаг и смотрит то на меня, то на мать.
— Аку, перестань плакать, — говорю я нетерпеливо. — Здесь твой сын, возьми себя в руки.
Я сразу поднимаю ее с земли. Она легко поддается, по все еще всхлипывает, стонет, судорожно глотает. Она вытирает глаза уголком платья и сморкается.
— Это ведь наш сын? — спрашиваю я.
Она кивает.
— Огеново, — зову я мальчика, который по-прежнему исподлобья глядит на меня. — Иди ко мне. — Я снова протягиваю ему руку.
Он готов сделать еще один шаг назад, по мать тащит его ко мне.
— Ну-ну, это же твой папа, — говорит она задыхаясь.
Против воли мальчик подходит ко мне, и я обнимаю его с теми чувствами, какие копились во мне три с лишним года. Я стараюсь держаться, как подобает мужчине, и не позволяю слезам брызнуть из глаз. По сердце мое наполнено грустью и радостью — грустью при воспоминании о трех с лишним годах, когда моя жена и маленький сын сполна вкусили беспомощного одиночества, радостью при мысли, что, кажется, мы сумели выдержать все испытания. Я обнимаю мою плоть и кровь, нежно прижимаюсь щекой к щеке сына, и в сердце моем укореняется радость от того, что все худшее позади.
Когда я поднимаю глаза, я вижу армейского офицера, он стоит у двери, руки сложены на груди. Должно быть, он не хотел мешать пашей встрече, а теперь он протягивает мне обе руки и на мой вопрошающий взгляд отвечает улыбкой.
— Добрый вечер, господин Ошевире, — говорит он.
— Добрый вечер, сэр, — отвечаю я, в моих глазах удивление. Кто это такой?
— Заходите, пожалуйста, — Офицер жестом приглашает меня в дом.
Я беру сына за руку, по он вырывает руку и прячется за мать. Прежде чем она успевает его упрекнуть, я удерживаю ее движением руки.
— Не надо, — говорю я. — Он маленький, он еще не привык ко мне. Пусть он пойдет с тобой.
Она берет его за руку, и мы все входим в дом.
— Окумагба, — зовет офицер.
— Сэр? — Солдат вытягивается смирно.
— Где ключ от дома господина Ошевире?
Окумагба достает из кармана ключ и отдает его офицеру.
— Хорошо, — говорит офицер, — Ты свободен. Можешь вернуться в свою часть.
— Слушаюсь, сэр!
Окумагба поспешно отдает честь и уходит.
— Садитесь, пожалуйста, — говорит нам офицер.
Мы все садимся. На сердце сделалось легче, по я до сих пор жду объяснения, почему мою жену с сыном взяли под военную охрану. Офицер прокашливается.
— Во-первых, господин Ошевире, — начинает он, — мне кажется, вы здорово проголодались. Не хотите ли сначала поесть — а после мы поговорим.
— Нет. — Я качаю головой. — Я совсем не хочу есть.
— Вы в этом уверены?
— Да, уверен. Я совсем не хочу есть.
— Может быть, тогда вы хотите чего-нибудь выпить? Дорога сюда долгая и тяжелая.
— Нет, большое спасибо.
— Хорошо. В первую очередь я рад, что вы снова свободный человек и вернулись к своей семье. Вы, вероятно, догадались, я командир здешнего гарнизона, и среди всего прочего в мои обязанности входит оборона города и поддержание в нем мира. Поэтому я хотел бы в нескольких словах рассказать вам, что заставило меня взять вашу семью под защиту армии. Но, мадам, — обращается он к моей жене, — я должен просить у вас прощения. Мне необходимо поговорить обо всем с вашим мужем с глазу на глаз. Пожалуйста, подождите его в вашей комнате — долго я его не задержу.
Шестом я прошу жену удалиться. Они с сыном встают и уходят. Прежде, чем начать говорить, офицер выжидает, чтобы они отошли подальше. В мое сердце снова входит тревога.
Слава богу, все кончено. Теперь я снова солдат, настоящий солдат. То, что было, кажется сном. Хочу одного — забыть это гнусное дело и снова быть обыкновенным солдатом.
Я шагаю к своей палатке — и все-таки не могу не думать об этой истории, по крайней мере о том, как она завершилась. Должен признаться, что теперь, когда все кончилось, во мне нет той злобы, что была вначале. Сам вид человека, который вернулся домой, подошел к дому в полном неведении того, что случилось, ожидая, что он войдет в свой дом и воссоединится с семьей, сам его вид бесконечно меня растрогал. Но я вспомнил, что я солдат, и постарался скрыть мои чувства.