Я рассказал все, что считал нужным. Кажется, объяснил все подробности. Даже ребенок бы осознал, что пришлось пережить этой женщине. Даже ребенок догадался бы, что к драке двух взрослых мужчин на мачете могло привести лишь неблаговидное дело. И даже ребенок понял бы, что когда женщина так долго и безутешно рыдает на земле у ног мужа, то рыдает она не от радостной встречи, а от несмываемого позора. Сам муж тогда пришел в замешательство, по его лицу было ясно, что в рыданиях жены он видит не только радость встречи, по и что-то другое. С той минуты я понял — он начинает догадываться, в чем дело. Так что, когда я начал последовательно излагать ему происшедшее, он в целом уже понимал, что случилось. Но он не сказал ни единого слова, бесстрастность его лица осталась непоколебленной — и этим он завоевал мое уважение. Кай! — вот настоящий мужчина!
Тем не менее я выложил ему все. Я объяснил ему, в чем состоят мои обязанности в этих местах. Мне не зачем было говорить ему, что чрезмерная забота о гражданском населении стоила мне моей должности. Но я объяснил ему, что, пока новый майор не вступит в должность, я собираюсь исполнять свой долг и буду поступать так, как считаю нужным, что бы ни произошло и чьи бы чувства при этом ни пострадали. Я рассказал ему, что депутация от городского вождя требовала высылки его жены из города на том основании, что ее присутствие здесь угрожает благосостоянию и безопасности населения. Я сказал, что разъяснил депутации, что женщине необходимо оставаться на месте до судебного разбирательства двойного убийства, на котором она обязана быть свидетельницей, но что со временем я постараюсь найти способ удовлетворить их требование. Я сказал ему — что бы ни произошло, я несу ответственность за безопасность его и его семьи. Я предоставил ему выбор: добровольно уехать из города, известив нас о своем будущем местожительстве, пли остаться дома — это по крайней мере будет в глазах вождя оправданием того, что жена его остается в городе. И я заверил его, если он изберет последнее, но считает, что безопасность его дома и семьи находится под угрозой, я готов предоставить ему военную охрану. И тут он впервые заговорил.
— Нет, сэр, благодарю вас, — сказал он, — Я не думаю, что нуждаюсь в какой бы то ни было охране.
— Вы уверены в этом, господин Ошевире? — спросил я.
— Да, уверен, — ответил он.
— Значит, договорились.
Будь что будет. Но моя бдительность не притупится. Пока я здесь командир, я сурово расправлюсь с любым, кто решится вершить самосуд, — пусть даже это будет последним моим приказом перед отправкой в Главный штаб. Завтра я это как следует объясню ототе и его совету.
Может мужчина поступать не так, как диктует совесть, не так, как требуют убеждения, может ли он при этом раздумывать о последствиях? Поступать иначе — значит предавать свою честную мужественность. И я никогда не позволю себе согнуться под бременем страха.
Я прошел через худшее из того, что способен вынести мужчина. Три с лишним года я без вины провел в заключении. Хотя справедливость восторжествовала и я добился освобождения, все долгое время разбирательства я полностью сознавал все стоящие передо мной опасности. По я ни разу не позволил этим опасностям сбить меня с толку, помешать мне искренне и без страха защищать мою невиновность и чистоту. И если я прошел через судебное разбирательство, навязанное мне системой, которую мне никогда не понять, — то буду ли я бояться, если маленькие люди, которых я понимаю чересчур хорошо, здешние маленькие люди вздумают угрожать жизни моей семьи, когда я знаю, что смею рассчитывать на победу в борьбе, — пусть они попытаются осуществить угрозу!
Итак, они требуют, чтобы мою семью выслали из города? Ладно. Пусть приходят, пусть попытаются увезти нас. Я еще не освоился дома, я еще не узнал, кто уговорил Рукеме лгать на меня — без сомнения, это тот, кто три с лишним года назад донес военным властям, что я «сотрудничал с мятежниками». Но если соединить воедино все, что пока вышло наружу, не думаю, что ошибусь, если скажу, что в моей судьбе немалую роль сыграл Тодже Оповуакпо. Так или иначе, может быть, никогда не возникнет необходимости докапываться до истины. Важно то, что сейчас я там, где мне место, и здесь я намерен остаться с моей семьей. Мы будем жить, как все люди, которые свободно ходят по городу и не нуждаются в военной охране. Иначе это была бы по свобода. А без свободы — какая жизнь человеку и его семье? Я не причинил никому зла. Это мне причинили зло. С какой же стати тогда мне нужна охрана?