Нет, так живет только преступник и трус…
Боже, услышь мою молитву! Избавь меня от этого ужаса. Ты был моим единственным защитником три с лишним мучительных года. Охрани меня еще одну ночь!
Но… надо подумать и о другом. Если в этом городе есть еще честные люди, они должны знать, что мои жена — моя вся семья — ославлена несправедливо. Но пятно все равно остается! Вот она грязь, видная отовсюду, как петля на виселице — только просунь в нее голову! И что за жизнь в этом городе предстоит мне и моей семье, если каждый день здесь будет напоминать нам о несмываемом пашем позоре? Что за жизнь — понимать, что каждый палец, каждая шутка, каждый смешок направлены на тебя? Мне не хватает мужества спросить у жены, что случилось. Быть может, мне не под силу будет выслушать ее рассказ. Я еще ни разу внимательно не посмотрел на нее. О, если она позволила двум мужчинам так недостойно воспользоваться собой — никакие обстоятельства ее не оправдают; могу ли я думать о чем-либо, кроме того, что во чреве своем она, наверно, носит росток гнусной связи. А какой мужчина захочет жить, чтобы каждый день видеть перед собой зачатый в мерзости плод позора.
Господи, услышь мою молитву еще один раз! Ты видел, как три с лишним года я переносила худшее из того, что может случиться с женщиной. Слишком грустно и слишком позорно припоминать то, что я видела и испытала. Но по крайней мере ты сохранил мне жизнь, и теперь, к счастью, вернулся мой муж. Услышь мою молитву еще один раз, сейчас мне твоя помощь нужней, чем когда-либо. Все, о чем я прошу, — чтобы он нашел в себе силы понять и простить, я не прошу слишком много.
Если бы только он заговорил со мной. Если бы только он назвал меня по имени и попросил рассказать, что со мной было. Я сама понимаю, что подробности моего рассказа так жалки и недостойны, что выслушать их возможно, только стиснув зубы и набравшись терпения. Что до меня, я найду в себе силы рассказать все как было, со всеми подробностями, даже если придется проговорить до утра.
Я знаю, я верю, что добрый майор постарался утешить его как мог. Но майор не мог знать всего, что случилось. Я была в центре событий, и я лучше всех могу о них рассказать, как бы отвратительно ни звучали мои слова. И поэтому, боже милостивый, дай ему силы назвать меня по имели и попросить рассказать, что со мной было, а потом пусть он поступает со мной, как захочет.
Он не переоделся и не дотронулся до еды, которую я ему приготовила. Уже далеко за полночь, а он все сидит на стуле в гостиной. Я не смею заговорить с ним, ибо не знаю, что это навлечет на меня. С тех пор как мы вышли из армейских казарм, он не сказал ни единого слова. С вечера он сидит на стуле. Недавно он встал, запер все двери и окна в доме, сунул ключи в карман и залил углы дома целым галлоном керосина. И вот он снова сидит на стуле, бесстрастно глядит в темноту, и мне остается только лежать одной на кровати, мучиться, не надеясь заснуть, и в страхе считать каждую минуту.
Господи, если можешь, дай ему силы — только бы он назвал меня по имени, заговорил, попросил рассказать все, что было… Если потом он решит сжечь меня заживо, мне будет радостно умирать, облегчив душу. И если моя последняя радость придет раньше, чем смерть от рук моего мужа, я буду счастлива.
…и папа очень сердится, и связывает мне руки и ноги, и подвешивает меня к потолку на веревке головой вниз, и точит очень большое мачете, и держит его над огнем, пока мачете не раскаляется, как огонь, и папа подносит мачете к моей висящей вниз голове и говорит, сегодня я отрублю тебе голову этим доскрасна раскаленным мачете, и я плачу, и плачу, и плачу, и я прошу пожалеть меня, но он говорит, нет, сегодня я отрублю тебе голову этим докрасна раскаленным мачете, и я спрашиваю, зачем ты хочешь ее отрубить, и он говорит, потому что, когда я вернулся, ты не улыбался мне и не носил меня на закорках, и я умоляю простить меня и говорю, завтра буду носить тебя на закорках и улыбаться, пока у меня рот не лопнет, а он говорит, нет, уже слишком поздно, я должен отрубить тебе голову сейчас, и я плачу, а он идет к маме, она тоже плачет, и он связывает ей руки и ноги и подвешивает ее к потолку на веревке головой вниз, и сам идет к огню и держит над огнем свою правую руку, пока рука не раскаляется, как огонь, и он подходит к маме и больно ударяет ее по щеке докрасна раскаленной рукой, и мама плачет, и плачет, и просит не трогать ее, и я тоже прошу за маму, но он нас не слушает и продолжает бить маму по щекам, и мама плачет, не умолкая, а он поднимает с земли докрасна раскаленное мачете и идет на меня, теперь у него четыре глаза и четыре ноги, каждая нога большая и толстая, как ствол дерева, и он широко раскрывает рот, и я вижу огонь на кончике языка, и докрасна раскаленная рука заносит надо мной докрасна раскаленное мачете…