- Живой?.. Вот и хорошо…
Ракета погасла, Путинцев расслабил веки, и они снова плотно слиплись. Но он уже не оставался в этой муторно сонной безразличности: он видел темные, неизвестно какого цвета глаза и чувствовал всю ее, как счастливую судьбу,- он не умрет, нет, потому что рядом она…
Путинцев, спокойный от уверенности, что ничего теперь страшного нет, откуда-то издалека слышал ее голос:
- Еле отыскала тебя. Ты один остался… Дивизия прорвала фронт справа… Потерпи.
И голос ее был самым нужным, как и она сама, которую он впервые так близко встретил за свои короткие двадцать лет.
Она тащила его рывками, как непосильную тяжесть, но он не чувствовал боли, вернее, она, боль, была так далека, что не тревожила, и Путинцев молчал.
Он слушал грохот рвущихся снарядов, хлопкие взрывы мин, слышал ее дыхание, и словно сказанное через шумящую реку:
- Кажется, задело… Осталось немного… Устала,- и подумал, что с ней что-то случилось, но что - домыслить не хватало сил.
Он был уверен: его продолжают тащить к своим и не бросят. Усталость и необоримое желание покоя одолели его - он забылся.
…Он бежал, пригнувшись, по узкой траншее, не зная, куда и зачем, когда на пути его появилась удивительно белая собака. От неожиданности такой встречи и напуганный ею, он остановился. Остановилась и собака, неотрывно глядя на него злыми черными глазами. Он попробовал пнуть собаку, но она, предупреждающе оскалившись, бросилась на него. Он испугался и закричал…
- Кажется, очнулся,- сказал кто-то рядом.
Дрожа от испуга, вспотев, Путинцев открыл глаза. Рядом на патронных ящиках, друг против друга, сидели двое бойцов и курили. Третий стоял рядом и внимательно вглядывался ему в лицо. Но бойцу мешала собственная тень. Он отклонился, давая простор жидкому свету от коптилки, сделанной из снарядной гильзы; она стояла на подмостке, на котором холодно поблескивал металлом станковый пулемет.
Путинцев не удивился, увидев себя снова среди своих, в тепле, в надежном укрытии - пулеметном блиндаже. Напрягая голос, он спросил:
- Где она?
И тот, который стоял рядом с ним, опять наклонился. Он не расслышал вопроса.
- Где она?-прокричал Путинцев,- так, по крайней мере, показалось ему.
Никто не ответил.
Внезапно где-то рядом раздалось несколько таких сильных взрывов, что блиндаж покачнулся - и с подмостка чуть не скатился пулемет. Немец стал бить из тяжелых орудий. Путинцев ждал окончания обстрела с одной мыслью: узнать, что же случилось с нею, его спасительницей?
Обстрел прекратился так же внезапно, как и начался. Тяжелой глыбой нависла тишина, только в печурке трещали сырые дрова, будто рвались в них пистоны.
- По тылам, сволочь, лупит,- сказал один из бойцов и тряпицей стал смахивать с пулемета пыль.
Другой зевнул и нагнулся к печурке, которая полыхала жаром в ногах у Путинцева.
- Как же так, она была со мной,- проговорил Путинцев, стараясь не верить молчаливому ответу тех, кто был в блиндаже.
Стоявший боец бросил недокуренную папиросу к печурке, поправил на голове шапку, набросил на нее башлык маскхалата и повесил на шею автомат.
- Убили. Тебя дотащила, а сама погибла. У самого нашего бруствера.- И бросил бойцам:- Я к хозяину. Узнаю, когда будет подвода за ранеными,- откинул плащ-палатку, заменяющую дверь, и вышел.
Путинцев плакал тихо и долго, не стыдясь своих слез. И никто его не утешал.
- Жалко, что и женщины погибают,- сказал боец у печурки.
Сидящий у пулемета ему ответил:
- Да, наш брат еще так-сяк, а женщина - совсем другое. Будто мать хоронишь или дитя родное…
…Поскрипывая протезами, он проходит по двору, и ребятишки, завидя его, кричат:
- Дядя Сережа идет!..
И если в руках у него сетка с продуктами, шумно предлагают ему свою помощь.
Ему уже за сорок, в волосах его изморозью поблескивает седина, но он так и не женился. Когда его спрашивают, почему,- он пожимает плечами, невесело улыбается: