Пролог
Стозвон, раздавшийся однажды,
И оглашающий о том,
что ночью пал, Царем застатый, последний, огненный дракон,
Замолкнет вмиг, когда все небо наполнит яростный трезвон
И помрачится память света, и в миг перевернется трон.
Накроют крылья темнотою всё солнце над святой землей,
Польется кровь и над страною взлетит царивший гневный Он.
Там будет плачь златой девицы, там будет ярость янтаря,
И жажда крови обратится
в проклятье грозового дня.
И коли смерть захватит мир весь, пихая в глотку плоть людей,
То только пламя дракона сочтет безмерье страшных дней...
Тягучая тишина окутала холм, стелясь над выжженной землей дурной пленкой, что натягивалась, словно козлиная кожа на глухой барабан, и лопалась от неосторожного шумного выдоха сбитого и тяжелого дыхания неподвижно лежащего огромного тела. Каждый выдох поднимал в воздух мелкие частички хрупкого каменного мусора и пепла, каждый вдох вздымлял вверх гаснущий пар от горячей кожи, почти мгновенно растворяющийся в свете холодного диска луны. Белизна жидким молоком растекалась в небе, не достигая земли, и в смоге было почти не разглядеть силуэт человека, медленно и бесшумно шагающего в темноте.
— Защита гнезда и забота о потомстве — это обязанность самок чаще всего, но в тяжелые времена и самцы становятся яростными защитниками. — Из черной дымки горевший пыли возник мужчина, чей холодный взор хищно скользил по туловищу доживающего последние минуты существа. — Ты же уничтожил собственное гнездо со всеми яйцами. Как жестоко, Сварог. — Он замер, уставив взгляд к крупной морде, водрузил на нос ногу, чуть откинув ее на бок, и встретился своими глазами с огромным черным зрачком. Тот расширился на мгновение, а потом сузился в тонкую щель, сфокусировавшись на темном широком лице.
Сварог видел ясно. Кажется, даже слишком ясно для того, чья жизнь повисла на тонком волоске, и вот-вот должна сорваться в ту бездонную пропасть, что люди с благоговейным ужасом именуют смертью. Он смотрел на лицо своего палача без страха и сожаления, и отчего-то вовсе не стремился вспоминать все самые счастливые минуты ушедших дней, словно смерть не отбирает эти воспоминания, оставляя лишь глубокую пустоту. И жаркая спесь не гасла в его утомленном взгляде, продолжая светиться горячим вызовом и неотъемлемой гордостью. А мужчина раздражался этому взгляду, отчего кривилось его лицо в жестоком оскале и глаза мерцали, будто пара ледяных клинков, в желании подавить это пламя. И вместе с их мерцанием, в свете луны, рассекая густую темноту сверкнуло серебром лезвие острого клинка. И упало, разрубив горячую плоть и гаснущую искру жизни могучего дракона. Алые крупные капли разлетелись в стороны, расплескиваясь по измученной земле, дунул ветер, и сладостно-тлетворный запах расплылся острыми нитями по округе, отравляя животных и птиц тревогой и страхом. Медово-перечная на вкус, кровь с клинка стекала по языку в горло, ядовитым пламенем обжигала нутро, заставляя сердце жалобно трепыхаться в груди от гнетущего чувства чужеродного жара. Секундная боль, раздирающая внутренности, но другое мгновение — и вот он уже закатывает глаза от удовольствия и слизывает остатки крови с оружия, а разум туманится лишь в одном неестественном желании: «Еще, больше...хочу еще» — крутилась в голове жадная мысль. Безумцем, он припал к кровоточащей ране, губами к истерзанной плоти, поглощая яд драконьей крови, будто целительную воду из священного кувшина. Он пил, чувствуя, как дух будоражится, растет и рвется наружу с дьявольской силой, как негодуя погибают остатки той слабости человеческой душонки, и как ликует это новое его естество...
— Это был последний... — сказал мягкий женский голос. На мгновение мужчина замер, и, стерев с подбородка кровь, обернулся. В черном плаще, сомкнув руки на груди перед собой, будто в молитве, стояла женщина. Легкая, словно перо на ветру, но с взглядом столь уверенным и жестким, что тревожная растерянность и молящее смирение хватали человеческий дух. К счастью, Он человеком уже не был...
— Вика. — Произнес мужчина её имя и улыбнулся, оголяя красные клыки. — Я предложил бы присоединиться к пиршеству, но тебе вроде такое не по душе? — Их взгляды встретились, столкнулись в секундной борьбе, а затем она отвела взор куда-то прочь, не в силах глядеть в душу человека, лишенного человеческой сути.
— Ты пьёшь кровь последнего дракона. Больше уже не будет. Что теперь? Справишься ли со своим безумием? — Выдержав паузу, спросила Виктория. Мужчина молчал, с резвой ухмылкой разглядывая нежные очертания её лица, присматриваясь к блеску длинных золотистых волос, что серебрились сейчас непривычно холодными отблесками, к силуэту изящной фигуры, чуть смазанной за черным плащом. Молчал, пока она вновь не глянула на него в строгом ожидании ответа, с ненавистью, которая его так забавляла и которую он так любил.
— Ты же знаешь, моя душа успокаивается, когда я добиваюсь желаемого. Это последний дракон и последний пир короля. Я не безумец, что веками будет жаждать того, чего нет. Я из тех, кто идет за тем, до чего можно дотянуться. Ну же, улыбнись. Твой муж — герой. Славный воин, истребивший тысячи жутких тварей и заполучивший силу, сравнимую с силой богов. Не наградишь меня поцелуем? Не обласкаешь после удачного сражения? — Он встал и приблизился к ней, не снимая с губ дикого оскала. Шел, словно хищник к своей загнанной в угол жертве, нависая в виде страшной тени, но она стояла непоколебимо, глядя с режущим спокойствием и пугающим принятием, и с мягкой покорностью прильнула к телу, когда он обхватил талию и потянул к себе, ответила на грубый и властный поцелуй, которым он накрыл её губы, позволила его рукам сбросить с себя плащ и разорвав платье, проникнуть к мягкому телу. Ей не нравилось, как он рвал кожу губ. Не нравилось, как его мозолистые руки гуляли по груди, но она не противилась, ибо знала – Ангро добивается всего, чего хочет, знала, что собственное тело давно уже ей не принадлежит, что её воля не имеет значения и что её чувства остаются при ней лишь только с его позволения.