— Двигайся! — его голос прозвучал хрипло, не терпящим возражений. И он потянул её за собой, в серый свет, прочь от этого места.
Миа двигалась последней. Её ноги не слушались, они были ватными, чужими, каждое движение отзывалось глухой болью в истощённых мышцах. Казалось, она идёт не по каменному полу, а по дну глубокого, вязкого болота. В ушах стоял странный, комбинированный гул: скрежет костей, лязг бесполезного меча о камень, и поверх всего — тот низкий, вибрирующий, почти звериный гул, что предшествовал их спасению. И сам звук — шипящее, пожирающее тишину пламя. Она крепче, до боли в костяшках пальцев, прижала к груди Ская. Он был тяжёлым. Неожиданно, плотно тяжёлым, как слиток тёплого свинца. И горячим. От него исходило тепло, как от раскалённой на костре гальки — не обжигающее, но глубокое, проникающее. Он не шевелился. Совсем. Лишь его бока под её ладонью вздымались часто, мелко и поверхностно, как у птицы. Длинный, гибкий хвост беспомощно свисал между её рук, кончик его слегка подрагивал в такт этому учащённому пульсу. От его приоткрытой пасти тянулся лёгкий, едкий шлейф — запах гари, расплавленного камня, озона после грозы и чего-то ещё, металлического, чужого. Этот запах смешивался с кислым запахом её собственного пота, пыли и древнего тлена, создавая тошнотворный коктейль в её ноздрях.
Она переступила порог. И её накрыло.
Свежий, влажный, пахнущий хвоей и сырой землёй воздух леса ударил в лицо, и мир поплыл. Закружилась голова, в висках застучало. Она инстинктивно выбросила свободную руку, упёрлась ладонью в холодный, шершавый, покрытый бархатистым мхом камень у входа. Её пальцы вцепились в него, как в якорь. Она зажмурилась, но и за веками прыгали, пульсировали пятна — ослепительно-белые, переходящие в ядовито-фиолетовые, отголоски того света, что не горел, а пожирал. Он… Он… Мысль не то что не формулировалась — она рассыпалась, как те скелеты под лучом, на тысячи острых осколков неверия и всепоглощающей усталости. Не было сил даже на страх. Только оцепенение.
Когда она снова, с огромным усилием, разлепила веки, то увидела, что отряд не убежал далеко. Они не могли. Силы покинули и их. Они сгрудились в двадцати, может, тридцати шагах от зловещего фасада склепа, у подножия старого, полузасохшего дуба, чьи корни, как каменные пальцы, впились в землю. Они стояли, сгорбившись, сидели на корточках, прислонялись к шершавым стволам, словно ища у деревьев опоры, которой не было друг у друга. Все дышали — кто громко и хрипло, кто часто и поверхностно, как загнанный зверь. Звук этого тяжёлого, прерывистого дыхания был единственным, что нарушало тишину леса. Никто не говорил. Не смотрел в глаза друг другу.
На поляне воцарилась гробовая тишина. Она была материальной, густой, натянутой, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. И все взгляды — не прямые, а крадущиеся, из-под опущенных век, украдкой — были прикованы к ней. Вернее, к тому, что она, белая как смерть, прижимала к себе. К существу, которое теперь было центром их ужаса.
Скай без сил лежал на её согнутых руках, погрузившись в глубокую дрему. Его чёрная, переливающаяся в тусклом свете чешуя казалась теперь не просто необычной, а зловещей. Его голова покоилась на её предплечье. Глаза были плотно закрыты, но тонкие веки подрагивали, и сквозь них порой проглядывал тусклый аметистовый отсвет. Казалось, он спал, но сон этот был тяжёлым, неестественным — во сне его маленькие, острые когти на передних лапах непроизвольно сжимались и разжимались, впиваясь в плотную ткань её плаща, оставляя на ней мелкие, едва заметные царапины.
Именно в эту гнетущую, невыносимую тишину, где слышно было, как падает мёртвая листва, ворвался новый звук.
Не скрежет камня. Не шипение угасающей магии. Не даже вздох.
Тихий, прерывистый, влажный хрип. Почти стон. Бесчеловечно слабый, но оттого ещё более жуткий. Он шёл не из склепа. Он шёл из-за большого, замшелого валуна, наполовину скрытого папоротниками, в стороне от той тропы, что привела их сюда.
Звук был настолько чуждым ожившей тишине, что сработал, как удар хлыста. Все вздрогнули, выпрямились. Руки, уже убирающие мечи в ножны, замерли, а потом с лихорадочной быстротой снова обнажили клинки. Рик резко обернулся, его измученное, покрытое сажей и грязью лицо исказила новая гримаса — не страха перед сверхъестественным, а настороженной, знакомой опасности. Опасности из плоти и крови.