* * *
Синтия перехватила Робби в коридоре по пути на ужин и жарко зашептала в ухо:
– Филип говорит, их исключат! Всех троих! Барбара сидит под одеялом и не разговаривает со мной. Мартин трясется, как заяц… Это ужасно, Робби!.. Нужно что-то делать! Может быть, напишем петицию?
– Какую?
– Ну, что мы ручаемся за ребят, просим простить на первый раз. А всех троих выгонять несправедливо, ведь не втроем же они это сделали!
– Мне кажется, Торфальдсон и слушать не станет. Даже если ректор согласится, Торфальдсон просто завалит этих троих на экзамене, будет задавать и задавать вопросы, пока они не посыпятся, – мрачно сказал Робби. – А Барбара сильно расстроилась?
– Ты же знаешь, какая она гордая. Но гораздо больше меня беспокоит Мартин...
Оставив Мартина без внимания, Робби ловко проскользнул мимо надзирательницы женского корпуса и прокрался к комнате Барбары; но она отказалась с ним разговаривать даже через дверь, а потом пригрозила, что будет кричать. Пришлось убраться несолоно хлебавши.
Вместо того чтобы отправиться к себе, он взял пальто, пересек университетский дворик, зашел в корпус, поднялся по лестнице и несмело постучал в дверь кабинета профессора Торфальдсона.
Тот, видимо, уже собирался уходить, но спросил, что угодно Робби.
– Понимаете, профессор, это ужасное происшествие… в высшей степени ужасное…
– В самом деле, – холодно подтвердил тот, буравя бедного Рыжика глазами.
– Я очень обеспокоен за ребят… понимаете? Весьма несправедливо, что исключат невиновных только потому, что они не пошли на собрание и не могут доказать, что невиновны.
– В мире много несправедливостей, господин Эдлингтон. Чего вы хотите?
– Может быть… господин профессор… вы могли бы…
– Господин Эдлингтон, – профессор Торфальдсон начал терять терпение, – мне известно, что молодые люди вашего круга отличаются ужасающим косноязычием, но сейчас или переходите к делу, или убирайтесь вон!
– Господин профессор, давайте объявим, что вы прощаете преступника на условиях чистосердечного признания. Конфиденциального! – поспешил добавить Робби. – Тот, кто вломился в ваш кабинет, признается, подозрение с невиновных будет снято, а виновного вы как-нибудь накажете, но без исключения из университета.
– Еще чего! – возмутился Торфальдсон, в минуты гнева позволявший себе просторечия. – И не подумаю никого прощать. Если хотите знать, господин Эдлингтон, я презираю современную молодежь. Да, презираю! Вы не умеете думать, ваш ум скуден, возместить недостаток ума усердным трудом вам лень, у вас нет никаких понятий о чести и совести! Я уверен, любой из тридцати студентов, проходя мимо незапертого кабинета, не удержался бы от искушения сунуть нос в мой стол, только ваше дурацкое собрание и помешало!
– Вы оскорбляете меня и моих однокурсников, господин профессор! – провозгласил Робби, в котором вдруг взыграли крови восемнадцати поколений аристократов, и сам испугался. – То есть… простите…
– Убирайтесь отсюда, – сердито фыркнул Торфальдсон. – Хотя нет, погодите. В наказание за вашу наглость вы сядете за стол и перепишете набело вот эту ведомость.
Робби попробовал отбрехаться, ссылаясь на необходимость подготовки к экзамену, но не вышло; пришлось садиться к столу и браться за перо. Он аккуратно вывел черным по белому сегодняшнюю дату, заглавие, а потом вдруг замер и уставился на бумажный лист так, словно тот на его глазах превратился в каракатицу.
– Ну? Чего вы остановились?
– Господин профессор, а я у вас на столе вижу только черные чернила.
– Есть еще красные, в ящике стола. И что с того?
– А ведь копия билетов, которую мы нашли, была написана синими.
Профессор поднял брови и тоже уставился на свой стол, словно видел его в первый раз.
– Получается, кто-то загодя принес собственные чернила с собой?.. – продолжал Робби. – Но тогда он должен был знать заранее, что дверь окажется не заперта, а вы и сами этого не знали. Возможно, у кого-то по случайности оказалась с собою бутылочка чернил, например, купленных перед этим в лавке? Но зачем пользоваться ею – открывать, закрывать, рисковать пролить в самый неподходящий момент, ведь вы могли вернуться в любую минуту?.. Не проще ли воспользоваться вашим письменным прибором, который стоит на столе? Что это значит, профессор?
Торфальдсон подумал, пожевал губами.