Ей было больно лишь миг. Поистине больно было Вечному сердцу, целостность сосуда которого была нарушена. Вечное сердце и само бунтовало, ударяя Эмелис по внутренней стороне грудной клетки, ударяя по легким и обычному сердцу. Вечное сердце способствовала залечиванию внутренних ран своего сосуда, и уже успело залечить сквозную рану, оставленную копьем Шейна, как тут девушка вновь получила ужасную травму. Первородный артефакт истощал свои силы, и всё равно пытался помочь Эмелис. Но ничего дать ей не мог, разве что успокоить её, и дать забыть о своей травме и болящем ожоге. Правда, через минуту ей уже налепили какой-то пластырь на место раны, и боль сама начала отступать, или, по крайней мере, притуплялась.
Оставшийся путь все шли молча, разве что Адам что-то недовольно бубнил. Возможно его отчитывал Император по внутренней связи, но Эмелис это было неважно. Вообще ничто уже не имело значение. Казалось бы, все проблемы решены, жить теперь можно спокойно. Но теперь, судя по тому, что она испытала всего час назад после своего пробуждения в резервуаре с водяной субстанцией и прикрепленным тросам к её телу, Империя имела на неё определенные планы. Возможно, они решили не вытаскивать Вечное сердце, а использовать Эмелис напрямую как посредника между Империей и силой первородного артефакта.
Уже знакомый зал встретил её старыми картинами. Только сейчас она решила приглядеться к их сюжетам. На одной из них рыжая девушка обнимала лисицу в окружении леса. На второй картине был изображен соловей, готовящийся сыграть свою мелодию. На третьей картине из-под толщи голубой воды выпрыгивали два дельфина. Словом, на каждой из картин находились какие-нибудь звери. Император скучал по живой Земле, но в этом его было винить нельзя.
Самого Императора Эмелис заметила не сразу. Гвардейцы покинули тронный зал, и оставили их наедине друг с другом. Он сидел на своем величественном троне из белого мрамора, и о чём-то рассуждал, или ждал, пока диалог начнет девушка. Её же диалог совсем не заботил, и взгляд был устремлен лишь на картины.
— Картины с восемнадцатого по двадцать первый век. От разных авторов, — невозмутимо сказал Император Белый, заметив заинтересованность Эмелис в картинах. Но только он это сказал, как она сразу отвела взгляд от них и посмотрела Императору словно сквозь душу. Тот встал с трона и подошел к ней, протянул ей руку, дабы поприветствовать девушку на равных, но ответного действия не получил и был проигнорирован.
— Я поняла, что за знакомый силуэт стоял возле неведомого резервуара, в который я была помещена без моего согласия. Это были вы. Лично пришли посмотреть на момент моего пробуждения, — сказала безучастно Эмелис, и прислонила ладонь левой руки к ране на правом плече. Рана чесалась и ныла, заживала долго и минимально, но пальцы на правой руке уже немного могли двигаться.
— Это было вынужденное действие. Мы использовали энергию Вечного сердца, дабы зарядить этот корабль перед последней схваткой с Изгоями. Полагаю, вас ещё не ввели в курс дела?
— Вы собрались использовать силу созидания для разрушения? Безумие.
— Это вынужденное действие, — повторил Император Белый. Он до сих пор казался слишком грозным, но девушке было всё равно.
— Геноцид целой цивилизации за старые обиды… Это вы называете вынужденным действием? Вы последний подлец, особенно зная то, что отныне в мире царит лишь мир. Буря стихла, и змей уничтожен. Так что же, вам не хватает и галактической войны, в которой не будет победителя?
Император промолчал пару секунд.
— Всё гораздо сложнее. Пройдемте за мной, Эмелис Рейн. Я кое-что вам покажу.
Белый направился вглубь своего тронного зала, и прошел через большие двери. Эмелис нехотя направилась за ним, понимая, что не сможет предпринять ничего.
За дверьми располагалась, по всей видимости, комната отдыха Императора. Громоздкий диван, письменный стол, искусственный камин, и всё выглядит богато и замысловато. Над камином висело широкое полотно, изображающее какую-то земную горную систему. Скорее всего, ещё юные Альпы. Эмелис разглядела на склоне гор несколько стад горных козлов.
— Присаживайтесь, — произнес Император, и жестом показал на диван.
— Я постою.
— Ваше право.