— Вам в прошлом году, если мне не изменяет память, в мае было восемьдесят?
— Так точно.
— Вот, наверное, грохнули торжество?
— Не то слово!.. Собралось шестьдесят человек. Половина своих, половина родных и гостей. Я думал, из меня дух вон выйдет. После одного тоста, его сказала младшенькая внучка, что статью мне редактировала да печатала, по ее капризу меня на руках прямо в кресле пронесли по всему дачному участку, обнесли вокруг самой большой яблони, а она как раз в эту пору уж так цвела!.. Аж вся белая, как сугроб снега. И на руках поднесли прямо к столу. — Старик, расчувствовавшись, ребром ладони смахнул с глаз навернувшиеся слезы. Потом как-то с захлебом облегченно вздохнул и платком вытер со лба пот. — Тем и живу, Леонид Максимович. Они для меня вроде бы жизненного эликсира. И театр тоже люблю. Присушил он меня. На всю жизнь присушил.
— А как здоровье супруги? — спросил Бояринов и тут же спохватился: «Чего же я лезу в душу старика? А вдруг она уже давно умерла, ведь ему уже девятым десяток пошел…»
— Все болеет, — вяло ответил Серафим Христофорович. — Давление замучило.
— Счастливый вы человек, Серафим Христофорович, а вот я — уже тридцать четыре, а ни жены, ни детей…
— Как же так-то? — старик сочувственно покачал головой.
— А вот так, — Бояринов вяло махнул рукой. — Был женат, а через два года развелся. Осечка. А теперь вот, когда обжегся на молоке, дую на воду.
— Да, плохо, плохо…
— Ваш очерк прочитаю сегодня же. И если в ним есть хоть маленькое зернышко, связанное с театром — обязательно включу в альманах.
Старый архивариус склонил голову на бок и, вытянув перед собой дрожащую руку, потряс ей.
— Там не только зернышко — там дуб с корнями театра и со всей его листвой. Да еще какого театра!.. МХАТа!..
— Почитаю, посмотрю, а сейчас… — Бояринов встал из-за стола, проводил старика до двери и крепко пожал ему руку. — Спасибо вам за все: за помощь в розыске косы, за очерк и за вашу беседу. Будьте здоровы. Доживем до вашего следующего юбилея, а он не за горами — кликните меня. От театра привезем вам корзину цветов и бутылку армянского коньяка девяностолетней выдержки.
— Нет, вряд ли дожить до этого дня… — устало сказал архивариус. Шаркая подошвами, он перешагнул порог и осторожно закрыл за собой дверь.
После ухода старика Бояринов еще некоторое время сидел неподвижно. Находясь под впечатлением беседы с архивариусом, он пытался хотя бы грубо вообразить жизнь большой семьи человека, связавшего свою судьбу с театром. И ему вдруг стало грустно — у него жизнь так никогда не сложится. Вспомнив о косе Лисогоровой, он позвонил Татьяне Сергеевне домой, и когда та спросила — зачем ему понадобилась ее девичья фамилия, Бояринов с расстановкой, почти по складам произнес:
— А это, милая Татьяна Сергеевна, — секрет фирмы.
— Какой еще фирмы?! — раздался в трубке повышенный голос Лисогоровой.
— Фирмы «Бояринов и Терновский». — Сказал и, не дожидаясь очередного вопроса Татьяны Сергеевны, положил трубку.
Все сходилось Не ясно было главное — где сейчас находится коса. Не пропал ли ее след?
Следующим этапом в поисках, как представлялось Бояринову, была встреча с дочерью Жемчужиной. Благо, что искать ее не нужно, она жила в доме на Арбате, недалеко от театра Вахтангова. Но тут же про себя решил: «На сегодня хватит Шерлок Холмс. Сегодняшний день тебе принес удачу».
Бояринов прошел в отдел кадров, узнал номер телефона дочери Жемчужиной и позвонил ей. Голос в трубке был молодым, бархатисто мягким. Представившись, Бояринов попросил Светлану Петровну принять его, на что она тут же, словно давно ждала этого звонка, ответила:
— Заходите, когда вам удобно. Но лучше завтра, после шести, где-нибудь в районе семи часов вечера.
Поблагодарив, Бояринов положил телефонную трубку. «Пока все идет, как по маслу. Итак: «Что день грядущий мне готовит?»
Тут же вспомнилась Магда. Ее зазывный тоскующий взгляд, когда она, проводив Бояринова до двери и крепко пожав ему руку, словно бы говорила: «Я очень одинока… А с вами мне хорошо».