— Когда я размышляю о будущем, Леон, то мне все чаще и чаще на память приходят могучие строки Лермонтова. — Старый артист, профессионально привыкший все значительное по мысли облекать в форму сценического выражения, сделал продолжительную паузу, взгляд его — отрешенный, нездешний — был обращен куда-то далеко, в бесконечность. Голос звучал вкрадчиво, натужно:
То ли он забыл следующую строку стихотворения, то ли боль в бедре оборвала чтение, но Кораблинов неожиданно смолк.
— С боязнью?.. На будущее? — Бояринов наблюдал за игрой выразительного лица Кораблинова, дожидаясь, когда тот отрешится от мысли, внезапно овладевшей им, и возвратится в колею их разговора.
— Да, с боязнью. И этому есть причина. Я имею в виду нашу театральную одиссею. А у меня есть с чем и с кем сравнивать.
— И что же вас тревожит? — Бояринов видел, что то, о чем хочет поведать ему Кораблинов, в нем сидит глубоко и прочно. Это было видно по лицу старого актера.
— Тревожит… какое точное слово ты нашел, Леон. Вот именно: будущее нашего театра меня тревожит. Особенно столичного театра. В какой-то мере и Ленинградского, — Кораблинов повернул голову и в упор посмотрел на Бояринова. — Театру сейчас очень трудно, Леон. Труднее, чем есенинскому жеребенку из «Сорокоуста» — Прочитав в глазах Бояринова недоумение, Кораблинов не стал дожидаться вопроса: «При чем здесь есенинский жеребенок?» и, словно обращаясь к кому-то третьему, кого не было в комнате, задумчиво и душевно-проникновенно произнес:
— Не понимаю вашей символики. При чем здесь чугунный поезд? — спросил Бояринов, улучив момент, когда Кораблинов, поправив под головой подушку, глубоко вздохнул.
— Разве ты не видишь, что чугунный поезд и наш кинематограф близнецы-братья? Но, послушай дальше, Леон, пророческие слова великого поэта. Ты только вообрази себе: — В голосе Кораблинова зазвучали страдальческие ноты.
— То бишь — наш театр? — вставил вопрос Бояринов.
И словно не расслышав вопроса Бояринова, Кораблинов продолжал тихо, панихидно:
С минуту оба молчали. Первым заговорил Бояринов.
— Грустную вы нарисовали картину. И жалостную.
— В последние десятилетия наш кинематограф, подобно Голливуду, постепенно переродился из искусства в киноиндустрию. Это мыслимо ли: сотни кинофильмов в год!.. А сколько телевизионных ремесленных поделок!.. И почти все они, как мотыльки, летят на огонь костра и сгорают однодневками. Скажи мне: после Райзмановского «Коммуниста» и Колатозовской ленты «Летят журавли» много ли лент за последние пятнадцать-двадцать лет оставили в твоей душе, в твоей памяти хотя бы маленькие зарубки? Разве только «Белорусский вокзал»? А ведь были времена ренессанса в кино, были… — Кораблинов наощупь, не меняя положения, набил табаком трубку, угрюмо задумался, потом продолжал: — «Чапаев», «Мы из Кронштадта», «Депутат Балтики», «Маскарад» с Мордвиновым, «Петр Первый» с Николаем Симоновым, «Александр Невский» с Черкасовым… Какая была пора «Великого немого»! А Александровские комедии с Любовью Орловой?.. Стар и млад ходил на эти фильмы, как ходит в церковь верующий христианин перед престольным праздником. На «Чапаеве», на «Трех танкистах» и на «Мы из Кронштадта» выросло целое поколение, которое в сорок первом пошло в бой. В страшный бой!.. — Кораблинов, раскуривая трубку, сделал глубокую затяжку, пустил дым в сторону распахнутого окна. — Ты молодой, Леон. Многое ты знаешь понаслышке, из рассказов старших. А я был свидетелем, как работал над ролью Чапаева Борис Бабочкин. Артистом было забыто все: семья, жена, друзья… Чапаев!.. Только неукротимый дух народного героя, лихого рубаки, кавалера четырех георгиевских крестов, владел всем существом Бабочкина. А Мордвинов?.. Работая над Арбениным, он доходил до сердечных приступов. А когда роль приводила его к тому роковому балу, на котором Нина, жена Арбенина, потеряла браслет, а гвардейский офицер, красавчик-повеса Звездич, случайно нашел этот злополучный браслет, я видел своими глазами, как багровел лицом и задыхался в муках ревности Мордвинов на репетициях перед тем, как приступить к съемкам. Я в этом фильме играл в эпизоде. Но и этот мой эпизодик стоил мне нервов, усилий и волнений. Всех нас поджигал своей сатанинской игрой Мордвинов. Этот гениальный артист пока еще не до конца оценен. По мощи духа, по темпераменту он стоит в русской театральной истории в одном ряду с Мочаловым, с Коратыгиным, с Качаловым… Таких трагиков сейчас уже нет. А они могли бы быть. Россия никогда не скудела ни на таланты, ни на героев.