Да, здесь жила многотысячная община, говорившая с Агнией на одном языке, но девушка все равно ощущала себя на чужбине. А главное, что не давало ей, уже повзрослевшей покоя, – это сжимавшее сердце ощущение, что она лишена чего–то важного.
Агния вела переписку с подругами. Ее ровесницы, как и положено, в пятнадцать лет все принесли на алтарь свои локоны14. А что оставалось ей? Что ждало впереди её? Одинокая старость? Неужели она так и умрет девственницей и не встретит того единственного, кому можно было бы доверить распустить ее пояс?15 С одной стороны, отец не мешал ее знакомству с молодыми людьми и, наверное, был бы не против этого, но где найти их при её–то образе жизни?
Дни сливались в недели, недели в месяцы. Время шло, а ничего не менялось. Она ждала любви и просила о ней речных нимф, дочерей Зевса.
«Пусть это будет чувство подобное эросу, – шептала Агния, – сильное, страстное, всепожирающее, то, которому невозможно противостоять, которое притягивает двух людей, бросает их в объятия друг другу. Пусть вспыхнет оно стихийно, наполнит душу восторгом. Согласна даже и на то, чтобы это была мания – безумная одержимость, заставляющая рассудок умолкнуть, помешательство, но взаимное и без раздирающей грудь ревности. А завершится все пусть долгим и прочным браком, в котором царит строге16 – нежное, ласковое, теплое чувство, не позволяющее двоим усомниться в том, что они действительно любят друг друга».
Брошенная в воду горсть ячменных зерен пошла ко дну. Жертва была принята.
Приближалась ночь. Надо было спешить. Девушка быстро поднялась, и в этот момент за ее спиной хрустнула ветка.
Быстро обернувшись, Агния успела заметить мелькнувшую тень. Раньше она никого здесь не встречала. Это место принадлежало только ей. Но теперь, она была уверена, там, за деревьями, кто–то был – либо дикое животное, либо человек, либо сатир. Больше некому.
Затаив дыхание гречанка сделала пару шагов к одежде. Схватив сандалии и тунику, Агния пустилась наутек: сначала по траве вдоль ручья, затем в лес — туда, где начиналась едва заметная тропинка. Страха не было. Ветки хлестали по лицу, в ушах шумело, сердце вырывалось наружу, и одновременно ее охватил восторг и эйфория, радостное, блаженное веселье. Именно такие чувства, должно быть, испытывают нимфы, убегающие от надоедливых и похотливых сатиров.
Рядом с опушкой юная атлетка быстро оделась. На большом тракте, ведущем от далекой северной оборонительной стены к Вавилону, как всегда в это время суток было многолюдно. С дальних полей в город плелись крестьяне, рабы тащили собранные в садах корзины с фруктами, рыбаки переваливали с лодок в огороженные тростниковыми загородками садки дневной улов, груженные товарами верблюды спешили до темноты добраться к стойлам. На величественный город неторопливо опускалась ночь.
Не протолкнуться было и на дороге Процессий, начинавшейся сразу за воротами Иштар: сотни мастеровых, торговцев, менял; телеги, груженные товаром; важно ступающие впряженные в них задумчивые быки; лошади, нетерпеливо бьющие копытами по плитам мостовой; безразлично машущие хвостами ослы; богато украшенные паланкины с восседавшими в них важными вельможами и тянущие к ним грязные ладони нищие. Вся эта разнопородистая масса людей и животных умудрялась каким–то образом разминаться друг с другом и медленно следовать каждый в своем направлении.
Агния протиснулась между пегим крупом мотавшего белесой башкой мула и седым толстячком, волокущим на плече амфору, ловко нырнула под оглоблю замешкавшегося, косящего грустным, с проволокой глазом вола, и едва не влетела в волокущего низенькую деревянную лесенку глашатая.
Надутый от важности возложенных на него обязанностей этот служака внешне напоминал пивной бочонок на табуретке. Девушка растянулась в улыбке, так как сходство стало еще большим, когда он приставил лесенку к стоящему на тротуаре каменному постаменту и взобрался на него. Пыхтя от напряжения, глашатай принял величественную позу – втянул живот, расправил плечи, поднял вверх и повернул немного в сторону свою брылястую голову и тихонечко пробормотал какое–то речевое упражнение: что–то похожее «ры–ру–ра». Пухлые щеки и губы его при этом ритмично подрагивали.
Затем он набрал полные легкие воздуха и громыхнул так, что вздрогнули не только животные, но и люди. И те и другие повернулись в его сторону. Первые навострили уши, вторы открыли рты.
– Славные люди славного города, – разнеслось над толпой, – верховный правитель Вавилонии, Сирии и Киликии Мазей, милостью всех богов, желает сообщить следующее!..