Усталость накатывала волнами. Бороться с ней не было сил. Глаза, глядящие на монотонную ленту бегущего навстречу асфальта, смыкались сами собой. Элиз сдалась первой, склонила голову на грудь молодого человека и погрузилась в сон.
– А жена говорит: Пепе урожай пропадает. В город едешь, там продаешь, – стрекотал без умолку крестьянин, – я ей – война ведь, дура! Танки там, танки здесь. Бах–бах. Дороги нет, блокпост – там, блокпост – здесь, блокпост – везде. Меня убьют, ты семья кормить будет? А она – гранат гниет, кто его купит! Денег не будет. На кой шайтан ты мне такой тогда нужен.
У въезда в город пришлось выбраться наружу. Машину обыскали. При помощи зеркал на длинных рукоятях осмотрели днище. Фрукты проткнули в разных местах тонкими длинными щупами и проверили металлоискателями.
Когда прощались, толстяк заставил взять несколько спелых фруктов. При этом он хитро улыбался и все норовил подмигнуть Дэвиду. Репортер припомнил, что на Востоке гранат считается символом любви. Бумажный пакет с плодами забрала Элиз, на прощание кокетливо поцеловав репортера в заросшую щетиной щеку и прикоснувшись своей изящной ручкой к широченной мозолистой пятерне крестьянина.
Сияющая в багровых лучах восходящего солнца девушка шла по направлению к "Шератон–Иштар" и игриво покачивала бедрами. Дэвид смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду, а затем, еле волоча ноги, направился к "Палестине". У дежурного оставил записку Фаруху с просьбой разузнать все об Амане Зубари, поднялся в номер и рухнул на кровать.
Но поспать так и не удалось. Спустя минут двадцать зазвонил телефон. Сквозь треск на линии репортер едва разобрал, как возбужденный помощник говорит, что министр культуры нашелся. Точнее не он сам – нашлось его тело.
На этот раз даже ехать никуда не пришлось. Труп обнаружил один из коридорных, который в обеденный перерыв вышел на набережную с удочкой. Бывший правительственный чиновник плавал в камышах лицом вверх.
Дэвид вышел из гостиницы. Там, где ниже по течению русло реки делало небольшой изгиб, уже работали подчиненные Забровски. Отличить их было легко по шевронам с изображениями двух скрещенных старинных пистолетов. Вскоре наверх вскарабкался и сам майор. Он по–прежнему не носил каску, а от палящего солнца защищался грязно–желтой, в цвет волос, банданой. Судя по красным, воспаленным глазам военного следователя, он тоже провел бессонную ночь.
– Вы, вижу, выбрались из той дыры, где мы вас оставили, – еще издали, увидев журналиста, закричал следователь, – как наша цыпа? Цела–невредима? Эх, если бы не война, приударил бы за ней. Вы бы ведь не возражали?
– Возражал бы. И сильно.
– Да ладно, ладно... Прям надулись сразу–то. Шучу, конечно. Да и когда тут – столько–то дел! Вот – совсем свежий жмурик. Из туземцев. Плюнуть бы да растереть, ан нет – важная была шишка. Даже меня, вот, вызвали.
– Свежий, то есть недавно умер? – спросил Дэвид и кивнул в сторону двух полицейских, которые как раз тащили на крутой береговой склон носилки с трупом.
– Не умер, а был убит. Недавно, но уж больно замысловатым способом – спиральные гематомы по всему телу. Ребра, руки, ноги – все переломано. Вода из легких не идет. Вскрытие, готов сотню поставить, покажет, что причиной смерти стала асфиксия.
– Хотите сказать, что его задушили?
– Вы когда–нибудь видели, как убивают огромные змеи?
Рон Забровски подошел вплотную к молодому человеку и, глядя прямо в глаза ему, тихо произнес:
– Водись здесь питоны, я бы так и написал в рапорте – задушен змеей. Встречал таких в Либерии и Сенегале. Мерзки твари.
– А тело вынесло течением, – предположил репортер.
– Прибило волной, – едва слышно промычал майор и посмотрел в сторону реки. При этом его всего передернуло так, как–будто в мутной воде он увидел морду огромного, готового к броску пресмыкающегося.
Возле входа в "Палестину" Дэвида окликнули. За столиком на террасе кафе сидели Шарль Левандо и пара немцев, имен которых репортер никак не мог вспомнить. Они были похожи друг на друга, как братья Гримм на купюре в тысячу марок. Оба выглядели столь же монументально, как и их великие соотечественники. Оба посвятили себя словесности. Один работал в еженедельном журнале, второй – в воскресном приложении к газете.
Немцы прятались от солнца под навесом. Француз, напротив, довольно жмурился, подставив загорелое лицо его лучам.
– Salut, mon camarade69! – закричал он, едва завидев Дэвида. – Помните, мы говорили о взрыве на рынке. Я еще сказал, что виной всему радио–помехи. Так вот, мой друг, все было еще хуже. Как раз вот коллегам рассказываю. S'est une sensation grandiose70! Вот посмотрите, что это по вашему?