Грубин испытывал сейчас к Манусу еще и некое чувство благодарности за то, что банкир, сам того не понимая, сделал и делал для его тайной службы. Бывало, что Грубин даже сочувствовал этому в чем-то наивному, в чем-то невежественному, но, безусловно, смелому, а в делах просто отчаянному человеку.
Грубин представлял себе, как грохнется он однажды и не соберет потом ни костей своих, ни денег. В такие минуты Грубина подмывало сказать Манусу, что ему надо немедленно, захватив истинные ценности, бежать на край света, но он мог дать ему такой совет, только зная, что сегодня же он сам покинет Петроград… И тогда Грубин утешал свою совесть мыслью, что он сможет как-то помочь Манусу потом, позже, в уже поверженной России.
Вечером Манус неожиданно, без обычного предупредительного звонка по телефону, приехал к Грубину.
— Извините, бога ради, — сбрасывая на ходу пальто, говорил он. — Ехал мимо, гляжу, в окнах вроде светится, знаю — Алисы Яновны нет, дай, думаю, заскочу к соломенному вдовцу…
Они прошли в сумрачно, одной свечой овещенную столовую.
— Что, опять без электричества? — весело спросил Манус, потирая руки, точно ему доставляло удовольствие, что не было света. Заметно похудевший, какой-то беспокойно-оживленный, он быстро ходил по комнате, и его громадная тень от свечи металась по стенам. — Лавина! Форменная лавина, Георгий Максимович! Голова кругом идет, другой раз не разбери поймешь, что происходит! Позавчера всплыло одно дело, как из омута выскочило, и прямо мне под ноги — земля в Крыму, триста пятьдесят десятин и вся по берегу! Представляете, почем она будет после войны? За рубль — сто! Решаю поделиться с Протопоповым, он все мечтал о земельке у моря. Звоню, а он сообщает, что ту землю уже захапал великий князь Николай Николаевич. Ну и шустрый же этот князь…
Грубин достал из буфета коньяк, тарелку с сыром и пригласил Мануса к столу, заваленному газетами.
— Без Алисы Яновны вы стали жить как переселенец… — смеялся Манус, садясь за стол. — Видит бог, загадка вы для меня, Георгий Максимович. Ну чего вы перепугались? Чего? — Он смотрел на Грубина оживленно блестевшими глазами.
Грубин молча поднял рюмку.
Они выпили, и вдруг Грубин неожиданно для себя спросил:
— Игнатий Порфирьевич, вы как-нибудь позаботились о своем капитале?
Вторым глотком допив коньяк, Манус уставился на Грубина:
— То есть как это позаботился? Да я сейчас даже не представляю, сколько у меня этого капитала, в делах у меня заложены миллионы и миллионы, и каждый день налипают новые, вы же знаете…
Грубин встал, прошелся по полутемной комнате и остановился у теплой голландской печи, на карнизе которой стояла свеча.
— Вы, Игнатий Порфирьевич, сами употребили очень точное выражение — лавина… — сказал Грубин, стоя спиной к Манусу и снимая нагар со свечи. — Эта лавина может смести все ваши дела.
— Как это можно? — удивленно спросил Манус, но встал, подошел к печи и заглянул сбоку, чтобы видеть лицо Грубина. — Мои дела, Георгий Максимович, заложены не на фу-фу. Все зарегистрировано банками, а то и правительственными актами…
— А если лавина снесет и банки и правительство? — тихо спросил Грубин.
Манус явно не понимал, куда он клонит.
— Но какая-то Россия, черт побери, останется? — изумленно воскликнул он. — И будет какое-то правительство, которое примет дела от нынешних дураков, а значит, примет и ответственность за те сделки, которые я провел. Деньги, батенька, есть деньги, они счет любят при любой власти. — Манус говорил очень убежденно, но его черные блестящие глаза хотели прочитать что-то на бесстрастном бледном лице Грубина.
— Блажен, кто верует, — улыбнулся Грубин одними губами. — Я лично теряю всякую веру.
— Вы что же предлагаете? — простодушно спросил Манус — Перевести миллионы в наличность?
— Я ничего не предлагаю, упаси бог, — со вздохом ответил Грубин. — Вы точно определили положение — ла-ви-на, а я всего-навсего подумал вслух, чем это грозит нашему брату коммерсанту.
— Ну а вы что предпринимаете? — спросил Манус, он все-таки чувствовал, что Грубин что-то недоговаривает.