— Боюсь, что сейчас не самый подходящий момент для распутывания этого клубка, — не отводя глаз, ответил Бьюкенен. — Все-таки судьба народа, государства сейчас решается на фронте. И там солдату, как никогда, нужны душевная целостность и вера.
Родзянко качнул массивной головой:
— Эта вера солдата давно поколеблена ходом войны, — угрюмо сказал он и помолчал, давая послу прочувствовать этот удар. — Но солдат, который и сегодня отдает все за родину, узнав, что за его спиной наводится наконец порядок, обретет новую веру и будет воевать еще лучше. Поймите, мистер Бьюкенен, того высокого патриотизма, с, которым наши войска начали войну, теперь нет и в ном и не. Я ездил на фронт и говорю о том, что сам видел и понял. Быохенев слушал, опустив взгляд. Пока его радует только фраза «обретет веру и будет воевать еще лучше». Значит, будет все-таки воевать…
— Мне горько и страшно слышать это, когда до нашей совместной победы осталось буквально несколько шагов, — тихо сказал он.
Родзянко поднял тяжелые веки, осуждающе посмотрев на посла:
— А вы вспомните шаги русской армии, которые она уже сделала. Такие, как, скажем, трагедия армии Самсонова. Она произошла главным образом потому, что мы поторопились помочь союзникам. Мы все время вели войну, обливаясь кровью.
— Вели? — поднял густые брови посол.
— И ведем сейчас и будем вести, — негромко ответил Родзянко.
— Положим, то, что происходит сейчас на русском фронте, явно непохоже на прежние годы, — сказал Бьюкенен.
— Будем же откровенны, господин посол… — продолжал Родзянко низким напряженным голосом, и его крупное лицо стало медленно краснеть… — Разрешите прямо спросить вас: вы считаете, что нами еще мало пролито крови? И еще — что мы сейчас можем сказать нашему солдату, нашему народу, чтобы поднять его дух? Может, возобновим обсуждение вопроса о Дарданелльском проливе, который, по выражению одного моего коллеги, мы уже могли бы заполнить русской кровью? Извините меня, но об этом я считаю себя не только вправе, но и обязанным говорить откровенно… — Родзянко вынул носовой платок, громко высморкался и снова извинился.
Бьюкенен не мог поддерживать разговор в таком духе, хотя собеседник и не представлял собой правительство, при котором он был аккредитован. Но он понимал, однако, что Родзянко говорит сущую правду, оспорить которую просто невозможно…
— Мы же с вами забыли о чае! — сказал посол с любезной улыбкой.
— Спасибо, спасибо, мне следует поменьше пить жидкости, — ответил Родзянко и стал рассматривать висевшую над головой посла картину, изображавшую шествие Христа на Голгофу…
— Сегодня ваши газеты… — начал Бьюкенен, но Родзянко перебил его, не отрывая взгляда от картины:
— Да, да, я читал… немецкий капитал, немецкая партия у трона… Нужно правительство с чистыми руками и так далее…
— Но как к этому отнесется армия? — спросил посол.
— Мистер Бьюкенен, — Родзянко опустил взгляд на собеседника, — в окопах уже давно говорят об измене в верхах. Власти как средоточия государственного ума у нас нет уже давно, а сейчас и подавно. Нынешнее правительство создано по басне Крылова: «Лебедь, рак и щука», да и лебеди наши не белые, — вздохнул он и сделал движение всем своим грузным телом, будто собирался встать.
— Вы верите в возможность создания правительства доверия? — спросил Бьюкенен.
— Пока еще верю… но с каждым днем моя вера слабеет. Возле нашего монарха слишком много советников, которые настраивают его против такого правительства, пугают его, что это будет означать ограничение его прерогатив. Боюсь, что и я, честно разговаривая с царем, делу не помогаю.
— Я уверен, что царь поддержит все, что реально будет содействовать победному окончанию войны, — твердо произнес Бьюкенен, и Родзянко понял намек.
— Я тоже в это верю, но хотел бы в этом убедиться, — тихо ответил он… — Ведь все в общем просто — армия теряет веру. А реализация ясной и четкой политической программы воскресит эту веру, и тогда Россия еще скажет свое веское слово на фронте. Даже сейчас мы воюем неплохо. Хочу подчеркнуть, господин посол, что с вами я говорю более откровенно, чем в Думе. Там меня может продать каждый второй.
— Я искренне благодарю вас за откровенность и за доверие, которое я оправдаю, — тихо, с давно отрепетированной задушевной интонацией сказал Бьюкенен. — И я искренне желаю вам успеха.